Елена Райдос – Игра в реальность. Охота на дракона (страница 20)

Вот так Робу и выпал шанс проявить себя в качестве переводчика. Лама лично обратился к нему с просьбой о помощи, и, разумеется, об отказе не могло быть и речи, хотя никакого опыта на этом поприще у Роба не имелось от слова совсем. Сказать, что ему было трудно – это всё равно, что вообще промолчать. Все две недели парень пребывал в постоянном стрессе, по ночам зубрил тексты, предназначенные к изучению, а после лекций выползал из учебного зала мокрый от пота и с трясущимися руками.

Зато в эти самые руки впервые попало оригинальное учение древней устной передачи по дзогчен, которое именовалось в бон не иначе как высшим совершенством. По сравнению с этими текстами, зачитанная до дыр книга «Чудеса естественного ума» оказалась просто лёгким развлекательным чтивом. Кто бы мог предположить, что судьба подкинет нашему искателю истины такой шанс прикоснуться к самым заветным тайнам бытия, которого иные ждут годами, а то и целыми жизнями?

За время своей халтурки в качестве переводчика Роб сблизился с ламой, дававшим наставления ретритчикам, и получил от него разрешение посещать лекции для монахов. Ламу звали Тинджол Тензин Ринпоче, и он был одним из трёх преподавателей в монастыре. Роб не сразу осознал, какая удача свалилась на него в лице этого уже немолодого улыбчивого тибетца. Ринпоче обладал колоссальным запасом знаний, казалось, он мог цитировать любой текст с любого места. Но главное, он умел объяснить и интерпретировать головоломные строчки древнего учения с удивительной лёгкостью, словно детскую считалочку.

Учитель Роба был совершенно лишён самомнения и тщеславия, жил в маленькой комнатке, где, кроме жёсткого топчана для сна и медитаций, да шкафов с текстами и ритуальными принадлежностями, не было больше ничего, только горка подушек для посетителей. Все вкусности, что привозили ему ученики, он тут же скармливал им же за чаепитием и беседами. Роб частенько спрашивал себя, а была ли в жизни Ринпоче хотя бы одна минута, когда тот жил для себя любимого? На его памяти таких минут не было. Этим человеком просто невозможно было не восхищаться. И всё же настал момент, когда Роб усомнился в словах своего учителя, и это сомнение стало для него началом нового пути.

Впрочем, до сего фатального стечения обстоятельств было ещё далеко, а пока Роб не преминул воспользоваться полученной за работу переводчика наградой и на следующий же день отправился в класс, где Ринпоче обучал монашескую братию. Поначалу он очень стеснялся, старался затесаться в дальние ряды где-нибудь на проходе, как бы подчёркивая, что недостоин дарованной милости. Сами монахи тоже встретили новичка не слишком приветливо, с изрядной долей скепсиса и подозрительности. Прошло почти полгода, прежде чем они перестали неодобрительно коситься на пришлого европейца.

Роб вёл себя на занятиях тихо, как мышка, старался не привлекать к себе внимания, что, впрочем, было несложно. Понимать лекции на тибетском, когда лама не старался специально для него говорить медленно и внятно, как на ретрите, было очень непросто. Всё внимание слушателя было сосредоточено на том, чтобы не потерять нить объяснения, не пропустить что-нибудь важное. В отличие от учения, которое лама давал ретритчикам, лекции для монахов не были посвящены устной передаче дзогчен, они в основном касались текстов более низких колесниц, но это было даже к лучшему. Для того, чтобы постичь учение высшего совершенства, требовалась база, и Роб впитывал учение бон как сухая губка воду.

Через полгода, когда он немного пообвыкся, и трудности с пониманием отошли на второй план, Роб начал обращать больше внимания на обстановку в классе. Сильнее всего его удивило, как мало вопросов задавали учащиеся. Да и сами вопросы, в основном, были просто уточнениями и не касались основополагающих моментов. Сначала Роб подумал, что монахи просто и так всё знают, и им не требуется дополнительных разъяснений. Это вызывало в нём жгучую зависть, ведь в его собственной голове вопросы роились как пчёлы и размножались словно кролики.

Однако постепенно до него начала доходить простая сермяжная правда монастырского бытия. Монахам просто не было нужды докапываться до сути, достаточно было услышать и принять услышанное как есть, не пропуская через свой аналитический аппарат. И дело было вовсе не в недостатке нужных навыков, а в отсутствии интереса. Аналитика не входила в круг их должностных обязанностей. Монахи проходили обучение в монастыре, чтобы обрести тот образ жизни, который был им по вкусу, а вовсе не для того, чтобы постичь все тайны бытия.

Придя к такому выводу, Роб решился и сам начал задавать вопросы учителю. Его вопросы были наивными, но в то же время требовали обстоятельного ответа и тянули за собой следующие вопросы. Уроки затягивались, монахи недовольно переглядывались и бросали на Роба неласковые взгляды. Через неделю, поняв, что поток Робовых вопросов не иссякает, Ринпоче выделил ему полчаса в день для персональных занятий. На такую удачу парень не смел даже надеяться. Теперь после лекций он пристраивался в хвост за своим обожаемым ламой и шёл к нему домой в комнатку, расположенную на втором этаже общежития для монахов. Они заваривали чай, усаживались на подушки и продолжали беседу уже наедине.

Постепенно с общих вопросов бон обсуждения перешли к вожделенному Робом учению высшего совершенства, и жизнь превратилась для искателя истины в сплошной праздник. Именно эти беседы превратили Роба из любопытствующего неофита в практика дзогчен. Наедине с учителем можно было не стесняться и задавать самые дурацкие вопросы, чем любопытный ученик и пользовался. А мудрый учитель только понимающе улыбался с лёгким, едва уловимым снисходительным выражением на покрытом морщинами лице и терпеливо объяснял замысловатые иносказания, которыми изобиловали тексты учения.

Про себя Роб называл эти тексты мозгодробилкой и, бывало, готов был волком выть от своей беспросветной тупости. Но прошло время, новые знания улеглись в его голове, стали привычными термины и понятия, пришла спокойная уверенность в своих силах, а с нею безмятежность и радость познания. И кто бы мог предположить, что вся эта стройная картина мироздания, которую Роб наконец выстроил в своей голове, вдруг рухнет из-за какой-то тупой дилетантки, затесавшейся в очередную группу ретритчиков из России.

Немного о вечном

– Учитель, а почему мы все воспринимаем одну и ту же реальность, если она создаётся индивидуально каждой душой? И откуда в моей реальности берутся другие люди?

– Если для тебя существует только твоя индивидуальная реальность, откуда же тебе знать, что другие воспринимают её так же? Да и сам факт существования этих самых других не столь уж очевиден. Может быть, только ты один и существуешь? Как ты полагаешь, мой любознательный ученик?

– Мне было бы невыносимо грустно думать, что я могу быть единственным реально существующим жителем мира Создателя, а остальные – это не более, чем фантом, мыслеформа. Такого просто не может быть.

– Рад, что интуиция тебя не подводит, мой мальчик. И что же она тебе подсказывает на этот раз?

– Только не смейся, Учитель. Я думаю, что мы все – часть чего-то общего, большего, чем каждый из нас по отдельности. Мы как капли в океане, и этот океан проявлен в каждой капле.

– Это очень романтично. Я и не знал, что ты поэт в душе. И чему же в твоей метафоре соответствует океан?

– Наверное, океан – это тот самый абсолют, который является источником всего проявленного.

– Вот как. Амбициозно. То есть ты считаешь, что все люди являются жителями океана хаоса? И как же они умудряются выживать на его просторах?

– Не понимаю, в чём проблема. Разве для капель океана сам океан не является естественной средой обитания?

– Для капель – несомненно. А тебе не приходило в голову, что жизнь твоих капелек очень коротка? Хаос ведь потому так называется, что у него нет никакой структуры, он бесформенный. Да, он постоянно вибрирует, порождая самые различные проявленные формы, но в условиях, когда эти формы никто не старается специально зафиксировать, они очень быстро теряют свою структуру и снова растворяются в хаосе. Сей источник просто не смог бы существовать, если бы в нём не поддерживался естественный баланс проявления и растворения.

– Значит, мы не растворяемся в океане хаоса, потому что нас что-то защищает? И что же это такое?

– УМ. Только благодаря работе этой хитрой программы мы не разделяем печальную судьбу капель океана. Как думаешь, долго смогли бы просуществовать аквариумные рыбки, если бы их не отделяли от агрессивной среды стеклянные стенки? Ум создаёт такие стенки вокруг каждой проявленной формы нашего мира.

– Но разве ум не является порождением души?

– Всё в твоей реальности является порождением твоей души, поскольку душа есть ничто иное, как фрагмент океана хаоса, ограниченный проявленной формой, а потому имеет его природу, то есть постоянно вибрирует, создавая всё новые формы.

– Но тогда выходит, что мы сами себя защищаем, порождая свой ум.

– Разве ты не ощущаешь, что в твоём предположении имеется некий парадокс? Для того, чтобы породить ум, наша душа УЖЕ должна была бы иметь защиту, иначе она растворилось бы в океане хаоса, подобно твоей любимой капельке. Иными словами, душа может сотворить ум только с помощью ума, но сам ум является порождением души. Так что же первично?