Елена Равинг – Свет – Тьма (страница 41)

Пока я размышляла, взвешивая в голове все «За» и «Против», автобус дёрнулся и издал громкий, протяжный скрип, готовясь отъехать от пустой остановки. Дальше медлить было нельзя. Я сорвалась с места и побежала к закрывавшимся дверям, оставив монеты валяться на земле. До сих пор чувства меня не обманывали, только я к ним не прислушивалась. Так может, стоило сделать это хотя бы сейчас?

Однако двери закрылись перед самым моим носом, и автобус тронулся, следуя по дальнейшему маршруту. Я сбавила скорость до шага, а потом и вовсе остановилась, размышляя о том, что, наверное, эта чудовищная ночь никогда не закончится. Но мне снова повезло — водитель всё-таки заметил меня в боковое зеркало, остановился и открыл заднюю дверь. Я радостно запрыгнула на ступеньки. Оказавшись в тепле и под крышей, наконец, расслабилась, блаженно прислонилась к железному поручню с наполовину ободранным резиновым покрытием и устало огляделась.

В салоне находилось всего четыре пассажира, остальные места пустовали. Ближе всех сидел мужчина в намокшей чёрной шляпе и сером плаще, похожем на плащ Елизара. Но я не могла с уверенностью сказать, он это был или нет, поскольку наблюдала лишь его затылок. Недалеко от мужчины сидела уставшая женщина с ребёнком, который мирно посапывал у неё на коленях. И молодая, симпатичная девушка в розовой кожаной куртке и высоких сапогах-чулках. Её я разглядывала чуть дольше, чем остальных, поскольку яркий внешний вид не мог не привлекать внимания. Хватило одного взгляда, чтобы понять — достаток её семьи был намного выше среднего. Ухоженные волосы, возможно, даже с примесью искусственных, длинные ногти с модным маникюром, испорченная солярием и многочисленными слоями тонального крема кожа, ярко накрашенные глаза, брови и неизменный розовый блеск на губах. Девушка выглядела очень самодостаточно и уверенно. Только было интересно, что она забыла в автобусе?..

И ещё здесь присутствовала кондуктор — большая, если мерить в объёмах, но невысокая женщина советской закалки, на грубом, помятом жизнью лице которой читалась жажда справедливости и нетерпимость к отступлениям от правил. Она выглядела уставшей от затянувшегося трудового дня и потому, несомненно, испытывала раздражение. В глубине души я надеялась, что она не будет слишком строга и не выгонит меня из-за пары монет. Однако по её виду уже сейчас можно было со стопроцентной уверенностью сказать, что всё произойдёт с точностью наоборот.

Женщина двинулась ко мне тяжёлой, шаткой походкой, и я послушно полезла в карман.

Может, всё-таки пронесёт?..

— Что у тебя? — фамильярно пробасила она, чем-то напомнив мне Александру Никитичну из приёмной психбольницы.

— Вот, — ответила я, протягивая мелочь.

Слишком мелкую мелочь.

Кондукторша сомнительно, с каким-то отвращением посмотрела на деньги, пересчитав их одним взглядом. С ног до головы оглядела меня, оценивая потрёпанную и промокшую одежду, раскисшие пластыри, под которыми красовались воспалённые ссадины, и измученное лицо. Задрала подбородок, наверное, желая казаться выше и значительнее, а потом недовольно проворчала:

— Сумма проезда изменилась ещё в октябре того года! Вон — везде написано!

— Но у меня больше нет… — развела я руками, пытаясь придать лицу жалобное выражение. — Честно…

— Или плати, или выходи из автобуса! — фыркнула она, театрально и нервно закатив глаза.

— Пожалуйста, не выгоняйте меня… Мне далеко идти… Тем более уже ночь…

— Далеко ей, видите ли! — возмутилась женщина, с каждым новым словом прибавляя тон, словно кто-то подкручивал ручку громкости у неё в голове. — Нет денег, так нечего и соваться! А то лезут тут всякие оборванцы! А мы из своего кармана платить должны?!

— Но у меня же есть деньги… Всего двух рублей не хватает. Ну, пожалуйста…

— А если каждый будет недоплачивать? Мы, знаешь ли, тоже не миллионеры!

— Может, посчитаете как льготный?..

— Ты пенсионер или воевала?! — закричала она на весь салон, убив во мне последнюю надежду. — Льготный ей! Не доросла ещё! Давай на выход!

— Хорошо, — тихо ответила я, поникнув и развернувшись к дверям.

— Ничего, девка молодая! Пешком пройдешься, а то и заработаешь по дороге! — не унималась кондукторша.

Мне захотелось швырнуть мелочь ей в лицо. Но потом я передумала — всё-таки это были деньги, хоть и небольшие. Смогу купить себе булочку на завтрак…

— Хорошо! Я выхожу! — рявкнула я, отвернувшись и уставившись на забрызганное грязью стекло.

Продолжая ворчать себе под нос, женщина вернулась на рабочее место, возвышавшееся над остальным салоном, словно трон на пьедестале. Я несмело обернулась. На меня смотрели все, кроме мужчины в обвисшей шляпе, который продолжал неподвижно сидеть в той же позе. Скорее всего, он спал и потому не слышал нашей перепалки. Ребёнок широко распахнул синие глазища и испуганно на меня уставился, взгляд его матери был растерянным, а девушка в кожаной куртке ехидно улыбалась во весь свой отбеленный рот.

И пусть.

Наверное, ей действительно было весело. Она в своей жизни никогда не попадала в подобную ситуацию и никогда не попадёт. Считать себя лучше других было так просто, когда всё доставалось легко: богатые родители, беззаботное детство и обеспеченное будущее, хорошее образование, хорошая работа и дорогие вещи. Об этом мечтали такие, как я, и завидовали таким, как она…

Из транспорта я вышла совершенно разбитая, чувствуя за плечами неподъёмную тяжесть абсолютно безнадёжной ситуации. Автобус, в очередной раз дёрнувшись и выпустив едкое облако выхлопных газов, медленно отъехал от остановки, а вместе с ним уезжала прочь и моя надежда поправить это положение. Я смотрела ему вслед, пока огни круглых фар не скрылись за поворотом в конце улицы. Дорога опустела, как опустел и тротуар, растянувшийся под лесом высоток, и я осталась в одиночестве, приблизившись к Ваниному дому всего на несколько метров…

Надо же, такая малость! Но ведь дело было не в деньгах. За день работы эта женщина могла собрать в несколько раз больше монет, обронённых пассажирами, чем не хватало у меня, поэтому уйти в «Минус» из-за двух несчастных рублей никак не могла. Просто были на свете такие люди: без понимания, без снисхождения, без жалости, обиженные на жизнь и потому специально обижавшие всех вокруг.

Моё разыгравшееся воображение снова всё испортило. Сейчас я могла бы спокойно ехать в автобусе, а через полчаса была бы у Вани. Он бы впустил, даже если бы до сих пор на меня обижался, даже если бы…

Конечно, Ваня был не из тех парней, которые лечили своё разочарование в объятиях других женщин, но ведь прошёл почти месяц. Я не искала с ним встреч. Даже наоборот — всячески избегала. Я оградилась от него стеной молчания и теперь должна была принять все закономерные последствия такого решения как должное. Да и глупо было думать, что Ваня сможет любить и ждать меня вечно, несмотря на свои слова. Мы жили в реальном мире, а не в чьём-нибудь романе. А вокруг жили такие же реальные люди, реальные девушки, и кто-то мог вдруг показаться ему симпатичной…

Неожиданно я вспомнила видение из голубого зеркала «Тьмы» — как Ваня кружил на руках стройную девушку, которая, возможно, и была той единственной, кто подходил ему по-настоящему. И с которой, возможно, он уже познакомился. Если недавно я поймала себя на ревнивых мыслях, то теперь совершенно не ревновала. Теперь я этого хотела. Ваня был хорошим человеком и заслуживал счастья. И я надеялась, что его новая возлюбленная окажется более нормальной, чем я.

Может, сегодня мне не стоило к нему ехать?

Может, сегодня так было нужно?

Вот только кому?

Кто подталкивал меня к Ване, а кто не хотел, чтобы я добралась до него?

Кто дёргал за веревочки, руководя моими действиями, направляя в нужную сторону или останавливая при необходимости? Я не принадлежала себе. Не принадлежала никогда, а теперь в особенности. И где же здесь была моя воля? Где были те самые равные условия, о которых говорил отец?

Их не было…

Я взглянула на электронные часы, ярко светившиеся на противоположной стороне дороги, и поняла, что упустила последний автобус. Призматрон под часами пришёл в движение. Картинка, изображавшая статного красавца в дорогом тёмно-синем костюме, сменилась на не менее статную девушку в красном вечернем платье. Она заманчиво улыбалась и демонстрировала какую-то косметику у себя на ладони. И сияла нереальной красотой, по задумке полученной благодаря той самой косметике. Хотя половину её красоты, скорее всего, фотокорректоры создали в специальной программе для обработки изображений. Я могла бы долго рассматривать баннер, выискивая изъяны в их работе, если бы взгляд, скользнувший по изгибам платья, не спустился ниже — на невзрачное и неосвещённое основание рекламного щита. На нём неизвестный уличный художник чёрной краской из баллончика изобразил граффити. Причудливо загибавшиеся, объёмные буквы складывались в слово, а вернее в имя.

«Елизар»…

На плечи легло что-то мягкое, чей-то тонкий, но плотный плащ, и мне сразу стало теплее. Складки светлой ткани запахнулись у меня на груди, а в руках появился пластмассовый стаканчик с кофе. Я неловко отстранила его от себя, испугавшись, что края плаща намокнут, и расплескала жидкость на пальцы. Однако она оказалась тёплой, а не обжигающей.