Елена Равинг – Свет – Тьма (страница 37)

— Ты бы тоже мог зайти к маме, — укоризненно произнесла я, когда возмущение немного улеглось.

— Я хотел увезти тебя из больницы, — тут же нашёлся он с ответом.

— Я бы подождала. Я уже… Привыкла.

— В следующий раз обязательно зайду. Ничего страшного.

Папа произнёс это так сухо, словно речь шла не о здоровье его жены, а о здоровье уличной кошки или собаки.

В следующий раз?!

Ничего страшного?!

Да я бы помчалась прямо сейчас! Снова украла ключи у санитара, даже зная о камерах, если бы мне сказали, что с мамой что-то случилось! Мне хватило одной подслушанной фразы, чтобы разволноваться, а папа услышал это напрямую от Лазаревского и оставался таким спокойным! Я не могла объяснить его поведение и даже не пыталась оправдать. Конечно, он мог что-то увидеть на мониторе, но разве этого было достаточно? Разве он не беспокоился за жену? Ведь камера никогда не заменит простого человеческого общения и уж тем более не поможет маме и не поддержит её в трудной ситуации.

— Ты не знаешь, о чём говоришь! — процедила я сквозь зубы, стараясь скрыть свой гнев. — Ты её не видел!

— Правда? Всё так плохо?

— А через камеру ты не разглядел? — съязвила я.

Отец сжался и даже зажмурился, словно получив пощёчину, и я тут же пожалела о своём сарказме. Он и так делал для нас всё возможное и невозможное, а я вела себя, как последняя эгоистка. Я не имела права его судить. Папа разрывался между нами, и было естественно, что кому-то он уделял больше внимания, а кому-то — меньше.

— Прости, я не хотела…

— Ничего, всё нормально, — он посмотрел на меня щенячьими глазами. — Так как она там?

— Ужасно. Её совсем измучили…

— Я не знал этого… Я к ней съезжу, обещаю. Скорее всего, даже завтра.

— Съезди. Она тебя ждёт.

— Ждёт?..

Усмехнулся?

Он действительно усмехнулся или мне показалось? Чуть вздёрнулись уголки губ и только. Раньше я бы ничего не заметила, даже внимания бы не обратила, но сегодня, как назло, подмечала каждую мелочь. Папа всегда говорил о маме с заботой и сожалением, но никогда не насмехался. Я настороженно вгляделась в его лицо, пытаясь уловить хоть какую-то подсказку, но оно не выражало ничего, кроме смущения — никаких признаков, способных объяснить его странную реакцию.

Что ещё он мне не сказал?

Неужели камерами дело не закончится?..

Я непроизвольно покачала головой, пытаясь отогнать дурацкие подозрения.

— Что с тобой? — удивлённо спросил папа.

— Ничего. Просто глупые мысли, — призналась я, отведя взор в сторону.

Эта неловкость и недосказанность начинала порядком утомлять. Я решила больше не играть в стесняшки и подняла глаза…

И снова удивилась.

Теперь папа смотрел на меня пристально и въедливо. Его взгляд напомнил пресловутый взгляд Лазаревского, который постоянно выискивал в людях подозрительные признаки. Значит, сегодня не я одна пыталась капаться в чужих мозгах — папа тоже наблюдал за мной, за моей реакцией и эмоциями.

По спине вдруг пробежали мурашки.

Отец стал казаться чужим и холодным, словно за одним столом со мной сидел совершенно другой человек. Учёный, ставивший опыт, посторонний наблюдатель, изучавший поведение подопытного, но никак не отец. Ни разу в жизни он не сделал мне ничего плохого, а наоборот — всегда любил, оберегал, помогал и поддерживал. Но неожиданно я поняла, что начала беспричинно его бояться. Мною завладел тот же непонятный, неконтролируемый и необоснованный страх, который раньше я испытывала в присутствии Лазаревского и который не могла объяснить.

А ведь это был мой родной отец — не врач и тем более не «Тьма»…

— Переживаешь? — через некоторое время спросил он.

Как угодно, но вовсе не сочувственно.

— Немного, — напряжённо ответила я.

Что-то изменилось.

Здесь и сейчас, за несколько коротких мгновений.

Папа стал увереннее и жёстче — я почувствовала это где-то внутри, на уровне интуиции. Он не поменял позы, но в выражении его лица исчезла неловкость и скованность, весь день преследовавшая и его, и меня. А была ли она? Может, он просто играл роль, которую его попросил исполнять Лазаревский? И сейчас папа, наконец, решился сказать то, что не решался сказать целый день?

— Я понимаю, — произнёс он. — Но всё будет хорошо. Варе просто нужно помочь.

— Там ей не помогают, — уверенно возразила я и тут же добавила, не успев как следует подумать: — Мама не больна.

— Знаю.

— Знаешь?.. — я уставилась на отца, а он остался абсолютно невозмутимым.

Вопросы и подозрения, словно пчёлы в потревоженном улье, загудели и роем закружились в голове. Что означало это заявление? Что ему было известно и как много? И если было что-то известно, то почему он продолжал держать маму в психиатрической клинике?

— Кто ты? — вырвался вопрос, прежде чем я смогла проконтролировать свой предательский язык.

Ой, дура!

Что я сделала? Я совсем спятила?

Наверное, по мне действительно плакала психушка, а папа просто подыгрывал, давно убедившись в абсолютном сумасшествии своей дочери…

— О чём ты?

— Н-нет, ни о чём, — попыталась я ретироваться.

— Дочка, что с тобой происходит? — мягко спросил он, снова став прежним понимающим и очень расстроенным отцом. — Я беспокоюсь за тебя, ты сама не своя в последнее время. Это не только из-за мамы, да?..

Я промолчала, не в состоянии придумать что-то вразумительное. И от неловкости принялась активно накручивать на вилку окровавленные томатной пастой спагетти. Если бы папа действительно знал, то ни о чём бы не спрашивал. Он бы понял и меня, и маму. Он бы не отправил её в психушку. Он бы смотрел на мир совершенно другими глазами. На совершенно другой мир, который ему вряд ли понравился бы…

— Слишком много всего навалилось, — пробубнила я ничего не значившую чушь.

— Лиза, я понимаю, что тебе тяжело, — осторожно начал папа. — Поверь, мне сейчас не легче. Не думай, что мне нет дела до здоровья Вари. Я бы всё отдал, чтобы она сейчас сидела с нами, и мы ужинали, как обычная, нормальная семья…

— Угу.

Это я уже слышала — от мамы…

— И твоё поведение… И твоё здоровье меня тоже очень беспокоят. Я боюсь, что ты можешь…

— Закончить, как она, — подсказала я крутившуюся на языке фразу и вздёрнула подбородок.

— Да, — со вздохом признал папа. — Я очень хочу тебе помочь… И могу это сделать. Только нужно, чтобы ты не сопротивлялась, чтобы ты приняла помощь… Может быть, не сразу. Может быть, не всю. Но постепенно ты поймёшь, что для тебя это лучший вариант. И нам даже не нужен Лазаревский. Думаю, мы сами справимся с твоими проблемами…

— Как?

— Для начала просто откройся мне. Расскажи, что тебя тревожит и… Мы ещё не затрагивали эту тему… Но той ночью… Почему ты это сделала?

— Я уже всё рассказала следователю, — уклонилась я от ответа, недоумевая, с чего это папа решил поинтересоваться о такой «Мелочи» лишь спустя две недели.

— Но ведь это неправда, — уверенно сказал он, заставив меня поёжиться.

— Возможно…

— И ты не расскажешь мне правду?

— Какую именно? — вкрадчиво спросила я, глянув на отца исподлобья.

Я лихорадочно соображала, что могла ему соврать, чтобы он поверил. В голову, как назло, ничего не приходило, хотя я придумала уйму версий на подобный случай. Только сейчас все они казались мне какими-то глупыми.