Елена Прокофьева – Явление зверя (страница 34)

Иногда она меня даже пугала — некоторыми своими резкими высказываниями… Я понял, что она ужасающе принципиальна и в этой принципиальности нет ни грамма фальши. Раньше мне казалось, что я ненавижу твердолобых. Что мыслящий человек должен быть очень пластичным, должен уметь все понимать и ко всему приспосабливаться. Общаясь с Софьей, я вдруг ощутил, что в этой упрямой принципиальности, которую в прежние времена я и назвал бы «твердолобостью», есть что-то чарующее, некая особая прелесть… Мне с ней никогда не бывало скучно.

А еще — она казалась мне очень сильной. На нее всегда можно было опереться. И даже спрятаться за нее. Но, вместе с тем, она была абсолютно беззащитна. Именно потому, что не умела приспосабливаться.

Однажды — маму к тому времени уже можно было ненадолго оставить одну — я пригласил Софью на банкет по случаю премьеры нового спектакля… Я там не играл, но и без меня в нем принимало участие достаточно знаменитостей. На банкете совсем не было посторонних, только все «свои»: актеры, режиссеры, драматурги — и их спутники и спутницы. Ну, и несколько бизнесменов, без них теперь ни один банкет не обходится. Любая другая женщина была бы в восторге от возможности просто посмотреть на таких людей с близкого расстояния! А Софья попросила увезти ее, когда все только-только начали напиваться. И в машине заявила, что очень разочарована. Большинство знаменитостей оказались людьми неумными, невежественными, порочными и вульгарными. Что касается бизнесменов, один из которых попытался за ней приударить, приняв за фотомодель… Тут уж у бедненькой Софьи даже слов не хватило, чтобы выразить все свое отвращение к этим «недочеловекам». Тогда же я и узнал, что человек — это существо мыслящее, созидающее и приносящее пользу. А если человек не мыслит, не созидает, не приносит пользы, а только потребляет созданное другими, то он — «недочеловек». В эволюционной цепочке расположен сразу за червяком.

Честно говоря, мне все это не слишком-то понравилось и я даже решил, что надо завязывать с ухаживаниями… Незачем мне такая странная подруга. Но стоило мне вспомнить ее глаза! Ее улыбку при расставании! О, Господи… Со времен Венечки Лещинского мне не приходилось испытывать таких сильных чувств.

Кстати, уже тогда я понял, что Венечка должен стать моей самой страшной тайной. Она мне не простит такого разврата. Не просто посмеется надо мной, как поступила бы Нина Гзовская, не сделает знание объектом тайного шантажа, как это сделала бы Оля Кондратьева, — нет, Софья просто заклеймит меня позором на веки вечные! Впрочем, я и так не собирался говорить о Венечке ни ей, ни кому бы то ни было еще. Потому что он был моим самым сладким, самым светлым и, если хотите, самым чистым воспоминанием! Никто не был достоин прикоснуться к этому воспоминанию. Ни Софья. Ни даже мама. Никто.

Мы с Софьей были уже почти дружны, когда она попросила меня помочь Леше. Правда, мы еще старомодно называли друг друга на «вы», хоть и по именам, и Софья никогда не заговаривала со мной сама, только отвечала на мои вопросы — иной раз даже весьма подробно и откровенно. Но все равно наши беседы строились по принципу вопрос — ответ: спрашивающим всегда был я, отвечающей — Софья. То, что она сама заговорила со мной о Леше, уже само по себе сдвинуло наши отношения с некоей мертвой точки. И меня откровенно порадовало ее доверие.

А после того, как мы проделали все это…

О, Господи! Она смотрела на меня как на героя. Восхищенно. Но не снизу вверх, как Оля Кондратьева, а с гордостью за меня. Это было очень приятно.

И в ту же ночь, за руку приведя меня в свою квартиру, она впервые снизошла до близости со мной. Все свершилось на стареньком диванчике, на котором она спала, наверное, еще с подросткового возраста. Диван был узкий — я едва не сваливался с него, — и вдобавок он громко скрипел. Я все время боялся, что хилое ложе обрушится под нами. Но такого восторга и упоения я не испытывал со времен своей юности, с тех пор, когда, еще в Свердловске, познавал таинство телесной близости в гримерке нашей «детской» студии. Посвятила меня — как и других мальчишек — одна из руководительниц студии, Валентина Петровна. Она была не молода и не красива… Но, Боже мой, как это было восхитительно! Ни с одной женщиной после я не испытал такого экстаза. Ни с одной — кроме Софьи. Быть может, все дело в том, что Софья так же снисходила до меня, как и Валентина Петровна. Не бросилась в мои объятия, не отдалась, не обольстила — а именно снизошла. Как та — царственная, зрелая — к мальчишке-подростку. И чувствовал я себя — как мальчишка-подросток в объятиях прежде недоступной женщины, о которой и мечтать-то не смел. Но на этот раз было даже приятнее. Потому что я знал, что и как надо делать. Потому что я не боялся сделать что-нибудь не так.

Единственно, чего я боялся, так это — того, как дальше будет развиваться сценарий наших отношений. Какой она окажется наутро? Опыт подсказывал, что возможны всякие сюрпризы… И неприятные — в том числе.

Но, к счастью, обошлось без сюрпризов и неприятностей.

Проснулись мы ближе к полудню. Софья приготовила завтрак, мы поели, практически в молчании, лишь изредка перебрасываясь вялыми доброжелательными репликами. И разъехались к месту работы. Я — на репетицию в театр. Софья — ко мне домой, к маме.

Я довез ее до подъезда. Когда мы прощались, она заметила, что моей маме становится все лучше и совсем скоро сиделка ей уже не понадобится. Я оценил ее деликатность. Надо же… Оставляет мне путь к отступлению — вместо того, чтобы вцепиться в меня руками, ногами, зубами и прочими местами! А ведь я — завидный жених! А она — одинока! Выруливая за ворота нашего Дома на Набережной, я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Давно уже я не чувствовал себя таким счастливым, как в тот день. Я пережил настоящее приключение, я сделал доброе дело, я помог нескольким хорошим людям вернуться к нормальной жизни, да еще и новую любовницу нашел — такую милую, неприхотливую! Впрочем, Оля тоже поначалу казалась милой и неприхотливой… Но Софья — она уж точно не умеет притворяться! И ей совершенно точно ничего от меня не нужно — ни протекции, ни жилплощади, ни денег — ничего! Кроме меня самого, разумеется.

И мама скоро выздоровеет…

И роль интересная…

Все было слишком хорошо.

А посему мне уже тогда следовало бы насторожиться.

Ведь стоит только расслабиться — как судьба наносит свой новый удар… Она, судьба, без этого не может. Ее хлебом не корми — дай только человеку подгадить! Особенно — если вдруг человек этот почувствует себя абсолютно счастливым.

Никогда не понимала Элечку: ну КАК можно согласиться на близость с человеком, которого знаешь только ПЯТЬ ДНЕЙ?! Нет, я ее не осуждала, она слишком хороший человек, редкостно хороший, и вдобавок она настолько обаятельна, что ее невозможно осуждать за что бы то ни было, а тем более — за то, что касается только ее… Но я ее не понимала в этом! Равно как и не понимала совсем, как можно подать заявление в загс, будучи знакомыми всего-то три-четыре месяца? Впрочем, подобные ситуации удивляли меня не только в жизни, но и в книгах, в кино. Ну разве можно пережить страсть, пресыщение, охлаждение — всего-то за «девять с половиной недель»?! Хотя, конечно, бывают истории, как у Ромео и Джульетты, например, когда все-все — встречу, любовь, признание, супружество, разлуку, смерть — вместили в себя три дня! Но такое, наверное, может случиться только в юности. Только в Вероне. Только в трагедии у Шекспира. А на самом деле — не бывает вовсе.

Вот так я и себя не понимаю: КАК я могла отдаться Косте, будучи знакомой с ним всего три недели и два дня?!

Конечно, за эти три недели произошло много всего и подружились мы с ним так, как, наверное, я никогда еще ни с кем не дружила, даже с Анютой, даже с Элечкой…

У нас не так много времени было друг для друга, но это время было предельно насыщенно. И потом — у Кости удивительный талант исповедника: он вытаскивал из меня такое, в чем я никогда никому вслух не признавалась, иной раз даже себе не признавалась… И, отдав ему самые дорогие свои тайны, я все больше проникалась к нему теплым чувством. Хотя это, наверное, естественно. Мы больше любим тех, кому отдаем, нежели тех, от кого принимаем. Когда я думаю: как же так, за такое короткое время этот совершенно чужой мне, слишком для меня блестящий и знаменитый, слишком для меня эмоциональный и импульсивный человек — и вдруг стал самым близким? Когда я так думаю… Я почему-то не удивляюсь. Наверное, бывает и такая стремительная дружба. Когда люди, сами того не подозревая, совпадут мгновенно, как две половинки разрезанной картинки. Мне не хватало всего, что есть в нем. А ему… Не знаю, но, возможно, я тоже даю ему что-то, что ему необходимо. Но все это никак не объясняет того ужасающе-позорного факта, что я отдалась ему, будучи знакомой всего-то три недели и два дня! К тому же не просто отдалась, а практически была инициатором случившегося… Я сама его за руку привела в свою квартиру и к своей постели! Ужас.

Объяснить и оправдать это можно только тем, что я была несколько не в себе после похищения Леши и всех троих его подопечных, после той сцены, которая разыгралась у Рославлевых… Я была переполнена эмоциями. Они просто хлестали через край — небывалое для меня дело! И вот эмоции заглушили голос разума.