Елена Прокофьева – Принц Крови (страница 49)

— Будет трудно, — усмехнулся Лоррен, — Но можно попробовать.

— Ты этим очень меня обяжешь!

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом Лоррен подвинулся к Филиппу ближе и прижался лбом к его колену.

— Вы знаете, как мне хотелось бы быть там, рядом с вами.

— Я знаю, — отозвался Филипп, запуская пальцы в его волосы, — Но ты не можешь. И не только потому, что пил кровь фэйри. Там вообще не должен присутствовать никто посторонний. Мне придется делать все одному. Жак будет ждать меня где-нибудь неподалеку с машиной.

— Вы говорили, что ни за то на свете не согласитесь больше иметь дела с фэйри.

— Было бы глупо сражаться с их врагами, не попросив поддержки. Я соблюдал договор, почему бы и фэйри не сделать тоже самое? Я попрошу у них помощи и надеюсь, что они помогут хотя бы советом. Но если вдруг случится такое чудо, что они дадут солдат, ты должен смыться из дома до того, как здесь появятся фэйри. Кто-нибудь из нас предупредит тебя. Потом вернешься. Когда от тебя перестанет разить эльфийской кровью.

— Я все еще думаю, что мы могли бы справиться сами.

— Возможно, могли бы. Но я не думаю, что должны. Все, нам пора домой… После сегодняшней встряски твои сотрудники какое-то время смогут существовать без тебя. А нам нужно много сделать. К тому же Жаку только что звонили и сообщили о еще какой-то даме, которая срочно требует аудиенции. К нам просто паломничество в последнее время… И наверняка снова дурные вести… Надеюсь хотя бы, что эта не из твоих баб. Жак ее не знает.

— А как ее имя?

— Теодолинда.

— Я ее тоже не знаю.

— Ты помнишь их всех по именам? Какой ты милый…

В Париж Теодолинда приехала ночью. Она поселилась в отеле, принадлежащем вампиру, где были номера для вампиров: с имитацией окон. Принц Парижа уже был извещен, что к нему с дипломатической миссией направлена посланница от ясновидящих жриц Кассандры. Так что Теодолинда должна была нанести ему визит этой же ночью. Медлить было нельзя.

Но все же сначала ей следовало подготовиться. Собираясь нанести визит принцу Парижа, Теодолинда должна была нарядиться, потому что знала, что он — мужчина из породы утонченных аристократов, ценящих красивые одежды. Сестры по храму, лучшее разбиравшиеся в нарядах, приготовили для нее длинное и просторное платье из белого бархата, к нему — накидку из серебристых лис. Накидку легко было сбросить, а в платье легко было двигаться, если придется сражаться.

Теодолинда приняла душ, вымыла и высушила волосы, и встав у большого, в рост, зеркала принялась причесываться.

…Смертные долго считали, будто вампиры не отражаются в зеркалах. Они заблуждались. Просто вампиры не любили зеркал и не держали их в своих домах. И в чужих домах тоже старались зеркал избегать. А то и вовсе их уничтожали. Во-первых, потому что сначала зеркала делались из полированного серебра, а позже в них использовалась серебряная амальгама, близость же серебра ослабляет вампира. Во-вторых, потому что между вампирами из поколения в поколение передается, будто взглянувший на себя в зеркало вампир может подпасть под власть своего собственного гипноза, да так и застыть навсегда у зеркала…

Некоторые утверждали, будто это глупое суеверие. Но проверять не торопились.

А вот Лигия как-то раз решила проверить. Любопытная она. Ей четырнадцати не исполнилось, когда ее обратили, и в чем-то она навсегда осталась подростком. Не только внешне, душою тоже. Теодолинда нашла ее тогда, застывшей в странной позе: Лигия будто окаменела, глядя в круглое зеркало, которое поднесла близко к своему лицу. Слишком близко. Будто хотела рассмотреть каждую свою ресничку. Но достаточно было выхватить у Лигии зеркало и насильно напоить ее кровью, как она пришла в себя. Лигия рассказала, что решила проверить, что будет, если просто посмотреть в зеркало, не применяя вампирский гипноз. Но когда она поймала свой взгляд, сработал какой-то неудержимый инстинкт. Перед тем, как раствориться в собственных глазах, Лигия успела поразиться тому, как она стала прекрасна…

В общем, зеркала были опасны. Но только для неосторожных.

Теодолинда была очень стара и очень осторожна. Ее обратили, когда ей было тридцать шесть — во времена ее жизни это был уже крайней рубеж зрелости, переход к пожилому возрасту. Она была избранным вождем в своем поселении. И она научилась контролировать себя еще задолго до обращения. Так что научиться смотреться в зеркало, избегая соблазна собственного взгляда, для нее было легко.

Сейчас она смотрела на свои рыжие волосы, при жизни довольно жидкие, а с возрастом еще и наполовину поседевшие, теперь же — пышные и роскошные, спадавшие на плечи крупными кольцами, сиявшие начищенной медью. Она смотрела на свое лицо, когда-то грубое, с толстыми щеками и тяжелым подбородком, а сейчас обретшее суровую красоту — такие лица рисовали на своих плакатах немецкие нацисты во время последней большой войны, и Теодолинда, разглядывая плакаты, печалилась: неужели это ее потомки? Но гораздо больше она удивлялась тому чуду, которое превратило ее некрасивое лицо — в красивое, которое сделало пышными ее волосы, вернуло ей молодость, смыло веснушки с кожи и сделало все ее тело белоснежным, сияющим, будто белейшая и необычайно гладкая жемчужина.

Ох, если бы при жизни она была такой красивой…

Впрочем, может быть, это только усложнило бы ей жизнь.

Теодолинда всегда была высокой. В те времена, когда она жила, ее почитали великаншей: даже самые рослые мужчины ей едва ли доходили до плеча. Теперь, правда, по подиуму вышагивали женщины ее роста, только тощие. Она же всегда была толще трехсотлетнего дуба. И даже сделавшись вампиром, не превратилась в тонкое и гибкое создание. Ее крепкая плоть сопротивлялась и не желала истаивать. Теодолинда по-прежнему была широкой в кости, пышногрудой и широкобедрой, и по-прежнему смотрелась могучей.

При жизни она была сильной, ловкой, отважной воительницей. Сделавшись вампиром, она отточила навыки боя до совершенства. И до сих пор презирала огнестрельное оружие. Она носила при себе два метательных ножа в рукавах, а на спине прятала короткое копье. С этим оружием она была непобедима более тысячи лет. Зачем ей какой-то хилый пистолетик?

Теодолинда уложила волосы в красивую старинную прическу из множества толстых, перевитых между собою кос. И достала из ларца драгоценную диадему, сделанную в виде венка из золотых цветов, на которой на упругих металлических проволочках были закреплены крупные золотые шмели с перламутровыми крылышками. Шмели чуть подрагивали при движении, и казалось, они кружатся над цветами в поисках сладкого сока…

Диадему ей подарил Наполеон Бонапарт. В 1804 году Теодолинду отрядили быть его помощницей и предсказательницей, ведь особенностью ее ясновидческого дара было то, что она предвидела только исходы всевозможных кровавых событий, вроде войн или военных переворотов. А Наполеону по какой-то причине покровительствовал Совет вампиров.

Никто, конечно, не ожидал, что Бонапарт станет ее любовником. Одним из ее лучших любовников за всю ее долгую жизнь. Теперь шмели напоминали Теодолинде о том, кого даже вампиры назвали Императором Судьбы, потому что этот смертный словно рожден был для побед и для того, чтобы править. На знамени Бонапарта сверкали золотые пчелы. Но Теодолинде в дар он заказал шмелей — живущих в земле, во тьме, более крупных и более опасных, чем обычная труженица-пчела…

Теодолинда не смогла помочь Бонапарту. Он слишком верил в себя, в свою звезду и в свою мудрость. И не желал ее слушать.

Ему нельзя было вторгаться в Россию. Никому, никогда нельзя вторгаться в Россию! Если эту страну и можно сокрушить, то не в войне. Слишком много рождается в этой земле боевых магов и просто героев. Слишком сильна жуткая и непонятная европейцам местная нечисть, от которой в панике бегут даже могущественнейшие из фэйри.

Наполеон был обречен… Теодолинда доложила об этом Совету — и ее отозвали назад.

Она грустила о Бонапарте. Но даже не предлагала его обратить: знала, что не позволят. Таких, как он, не обращали в последние столетия. Слишком боялись, что он постарается набраться силы и захватить единоличную власть.

А что касается утрат… Теодолинда привыкла к утратам.

Но подаренных им шмелей Теодолинда бережно хранила. И надевала только по особым случаям. Дар, полученный от Императора Судьбы она считала артефактом, придающим ее облику дополнительное величие. Сестры-ясновидицы это подтверждали: да, действительно, в этой диадеме была заключена какая-то сила.

Диадема со шмелями словно бы делала Теодолинду еще более внушительной и грозной, чем она была.

А Теодолинда от природы была внушительной и грозной. Ее считали дочерью великана… Тем более, что никто не знал, кто стал ее отцом. Однажды, примерно двенадцать столетий лет назад, мать Теодолинды, будучи еще юной, глупой и красивой девчонкой, ушла в лес собирать орехи. И пропала на неделю. Вернулась вся растерзанная и совершенно невменяемая. Ее изнасиловали, причем так жестоко, что местной знахарке пришлось зашивать ей разрывы. Знахарка-то и сказала, что должно быть, это был не человек, а кто-то огромный… Рассказать — кто именно, несчастная жертва лесного насильника не смогла: ей откусили пол языка. Не отрезали, а именно отгрызли. Что стало еще одним доказательством нечеловеческой природы насильника. Когда оказалось, что бедняжке еще и беременна, знахарка тщетно пыталась вытравить плод… Семя крепко держалось в животе. И росло. И требовало пищи. Мать Теодолинды только и делала, что ела, пока была беременна. Работать она не могла. Когда обращались к ней — не понимала. Если ей не давали еды — принималась скулить и завывать, как животное. Когда пришел срок, она промучилась в родах четверо суток. И испустила дух, разродившись огромной девочкой. В поселке обсуждали, следует ли убить младенца, но боялись навлечь на себя гнев великана. А если просто отнести в лес и бросить? Но вдруг великан не умеет обращаться с младенцами? Младенец умрет, великан рассердится — и явится крушить поселок. Так Теодолинду и оставили жить. Выкормили козьим молоком и медом. Ее даже человеческим именем нарекли. Правда, в начале жизни у нее было иное имя… Его она поклялась позабыть, когда в тридцать лет приняла крещение. И сдержала эту клятву, как и все те немногие клятвы, которые дала за свою долгую жизнь.