Елена Павлова – Я хочу большего (страница 22)
– Заходи, пап, – металлическим голосом процедила Настя. Она сидела на кровати спиной к двери.
– Здравствуй, дочка. Что с тобой? – забеспокоился отец и сел рядом.
Она повернула к нему своё лицо, на котором играли тени от настольной лампы, одиноко горевшей в тёмной комнате. От этого выражение лица казалось ещё более мрачным, а поджатые губы и чуть ли не безумные глаза вконец напугали Антона Николаевича.
– Дочка, да что с тобой? Ты не заболела? – бледнея, еле слышно выговорил он.
– Какое право ты имел вмешиваться в мою жизнь?! – жёстко и одновременно торжественно произнесла Настя давно подготовленную фразу.
Антон Николаевич с недоумением вопросительно посмотрел на дочь.
– Только не делай вид, что не понимаешь! Ты всё-таки разговаривал с Хигиром насчёт меня! – перешла она в наступление, повысив голос и вскочив с кровати.
– Фу-ух-х-х, – с облегчением выдохнул Ливанов и наигранно схватился за сердце. – Слава богу, а то я уж подумал…
– Кто дал тебе такое право?! – снова закричала Настя, которую его спокойная реакция разозлила ещё больше.
– Как кто? – возмутился он, поняв, что разговор принимает серьёзный оборот. – Я всё-таки твой отец.
– Да какой ты мне отец! Ты всё время шлялся где-то, жизнью моей не интересовался, никогда моим воспитанием не занимался, а теперь спохватился. Так вот, уже поздно, я тебе скажу! – кричала дочь, дрожа всем телом. Зрачки её расширились, а лицо, вытянутое от злости, покраснело от напряжения.
– Настенька, да ты что? Я же люблю тебя, – стараясь быть ласковым и спокойным, произнёс Ливанов, не желая конфликта.
– Мне нужна любовь другого человека, а не твоя! – и, чтобы кольнуть побольнее, она добавила: – Ты своей любовью мою мать угробил!
Дочь достигла своей цели, нанеся смертельный удар в незаживающую рану. Он медленно встал. Побагровевшее от обиды лицо скривилось. Вдруг отец сделал быстрый шаг к Насте, крепко схватил её за руку и, одним движением повернув дочь к себе спиной, больно ударил её по ягодицам. Потом ещё одним сильным движением принудительно усадил на диван и встал перед ней, подбоченясь и чувствуя свою правоту.
Насте даже стало совестно за это брошенное сгоряча обвинение. Она покорно села и, опустив плечи, молчала.
– Неужели этот пацан настолько для тебя важен, что ты можешь так оскорблять своего отца? – сипло спросил Ливанов, устрашающе возвышаясь над испуганной дочерью. Настя молчала, съёжившись. Она понимала, что её монолог на этом закончился. – Какой бы я ни был, но я твой отец и требую к себе уважения. И не тебе судить меня! – продолжил он, стараясь сдерживать огонь, который так и кипел у него внутри. Получалось, надо сказать, плохо. – Говорю тебе прямо и открыто: я ни за что не позволю тебе встречаться с Хигиром, и, что бы ты ни делала, это невозможно!
Настя заплакала, тихо глотая слёзы, и спросила: «Почему? Ты ведь даже не знаешь, как давно и как сильно я его люблю. Я постоянно о нём думаю, это важная часть моей жизни. Он каждый день в моих мыслях».
Антон Николаевич действительно не знал, даже не подозревал. Немного сконфузившись, он не показал своего секундного замешательства, но внутренне согласился с её словами, понимая, что уделял недостаточно внимания дочери. Однако остановиться уже не мог и продолжал возмущаться.
– Он принесёт тебе только несчастье, потому что не любит тебя. И запомни, я в этом не виноват. Забудь про своего Хигира, вы никогда не будете вместе! Пора тебе это уже понять! – орал он.
До этого момента Ливанов никогда не позволял себе так разговаривать с дочерью – боялся, что она будет ещё сильнее его презирать, но пути назад уже не было.
Он хлопнул дверью и вышел из комнаты, не желая продолжать неприятный разговор. Настя осталась наедине со своими мыслями. Слёзы высохли, плакать больше не хотелось. Она сидела неподвижно в одной позе и, уставившись на край кровати, размышляла над случившимся. Чувство ненависти к отцу, которое она испытывала буквально пять минут тому назад, незаметно переродилось в чувство вины и невольного согласия с ним, злости больше не было. Решительные действия Ливанова усмирили её пыл, и обида совсем рассеялась. Теперь перед ней возникла другая проблема: как переступить через себя и помириться с отцом? Настя слишком долго чувствовала своё преимущество, чтобы просто попросить прощения. Сейчас попытка извиниться казалась ей унижением.
За окном вдруг послышался шум заводящегося мотора, полоски света скользнули по стенам и потолку, и автомобиль скрылся за воротами.
«Уехал», – подумала Настя и вдруг ощутила острую необходимость поделиться с кем-нибудь, чего раньше никогда не делала, если не считать психоаналитиков. Но на консультациях настаивал папа, девушка особого энтузиазма не испытывала.
Она села в свою машину и покатила к университетскому общежитию.
Антон Николаевич уехал один, предупредив охрану и своего водителя. Ему хотелось побыть наедине с самим собой, он не знал, куда едет и зачем. Способ успокоить свою душу был выбран не самый лучший, поскольку быстрая езда в таком состоянии может быть смертельно опасной. Впрочем, Ливанов это прекрасно понимал. Автомобиль разогнался, по щекам водителя катились горячие слёзы, застилая глаза прозрачной пеленой, сквозь которую было не очень хорошо видно дорогу. Он то и дело вытирал лицо, но слёзы наворачивались вновь. Сердце ныло и разрывалось от чувств, а навязчивые мысли отвлекали от вождения, сосредоточиться на дороге не получалось. Колкая фраза, брошенная дочерью в порыве гнева, так и впечаталась в его мозг. В голове без конца вертелось обвинение: «Мою мать угробил». Было больно осознавать, что дочь – самый важный, самый любимый человек – его ненавидит и не уважает. К тому же жизнь давно казалась ему бесполезной. Не нажив ни крепкой семьи, ни преданных друзей, Антон винил себя во всех бедах, произошедших с ним и его дочерью, он жалел, что разрушил отношения с близкими, без конца гонясь за мнимым счастьем, которое так и не получилось найти. Как можно было не заметить, что дочь влюблена, да ещё в кого! Как же он не уберёг её! Вспомнил Ливанов и свою жену Анну: и что давно не был на её могиле, и что редко ходил в церковь, и что изменял ей, и что она быстро угасла, как будто желая умереть. А ведь он когда-то давал себе клятву оберегать её покой хотя бы после смерти, раз это не получилось, пока она была жива. Понял он и то, что совсем не изменился: как и раньше, интересовался только собой и своим жалким существованием.
От своих невесёлых мыслей он очнулся где-то на просёлочной дороге. Сначала хотел было вернуться назад, ближе к дому, но заметил, что в полумраке между редкими молоденькими сосенками поблёскивает водоём. Любопытство пересилило, и Ливанов проехал до конца дороги, оказавшись на большом холме. Перед ним величественно раскинулась река, сливавшаяся с берегами единой чёрной гладью, в которой отражался лишь холодный блеск луны. На холме, чуть в стороне от кем-то посаженных в ряд сосенок, росло одинокое старое дерево, кажется, липа. Его ствол был толстым, кора грубой, листья почти все облетели, и только голые ветки, подсвеченные серебряно-металлическим светом луны, тихо покачивались на ветру. Антон вышел из машины в одном пиджаке, не обращая внимания на октябрьскую прохладу, сел, опираясь на могучее дерево спиной, на большой холодный камень, как будто специально здесь лежащий для таких случаев, устало посмотрел в тёмную высь и вздохнул. Голова на несколько мгновений стала пустой. Луна была так высока и как будто одинока, одна во всей вселенной.
Он тут же сравнил себя с этим спутником и, ощутив жгучее одиночество, добавил вслух, опустив голову на соединённые руки:
– От меня тоже исходит холодный свет, и я тоже не могу дать тепла другим людям.
Плакать уже не хотелось, в душе он чувствовал какую-то тупую пустоту и безразличие ко всему, что происходило вокруг. Он будто слился со старой, отстранённой липой, которая, несмотря на ни на что, продолжала существовать, не в силах что-либо изменить, продолжала расти, неся в себе равнодушную безмятежность природы.
Просидев некоторое время в странном оцепенении, он почувствовал, что замерзает и хочет спать. Зевая от усталости, Ливанов разложил сиденье машины, из которого получилась вполне комфортная кровать, и лёг, укрывшись своей курткой. Заснул он практически сразу, не обращая внимания на озарявший его бледное лицо лунный свет.
Настя знала, что у подруги был выходной, поэтому смело отправилась к ней. Та уже лежала в кровати, читая книгу, когда зазвонил сотовый телефон, разбудивший спящих Ольгу и Марину.
– Алло, – прошептала Лена. Ей никогда не звонили в такое время, а привычки выключать звук она не имела, поэтому неудобно чувствовала себя перед проснувшимися соседками.
– Лена, извини, что так поздно. Ты не могла бы ко мне выйти? Я хочу с тобой поговорить, а в общежитие уже не пускают, – проговорила Настя, забыв поздороваться.
– Ладно, – удивлённо произнесла заинтригованная девушка и, положив трубку, стала одеваться.
– Ты куда? – поинтересовалась Марина сонным голосом, видя, как Лена ищет в потёмках свою одежду.
– К Насте, она ждёт меня внизу. Кажется, у неё что-то случилось.