Вообще у него была способность радоваться удачам и восхищаться успехами коллег. Рудольф Давыдович Фурманов рассказывает, что он слышал, как Папанов говорил Евгению Леонову: «Женя, ты большой артист! Ты артист лучше, чем я! Мне б так Иванова нипочем не сыграть! Как ты играешь! Мороз по коже…».
Так вот, искусство и Пушкин были двумя неиссякаемыми темами для Папанова и Гейченко, когда они встречались. А был у нас Гейченко в гостях несколько раз. В один из своих приездов застал в доме родителей мою старшую дочку Машу. Ей тогда было около шести лет. Она сразу полюбила дедушку Семена, который уделил ей много внимания и рассказывал ей сказки. На прощанье он подарил девочке свою книгу, которая называется «У Лукоморья». На ней он сделал надпись:
Машуне
Титовой
от дедушки Семена.
Расти большой поскорее,
Марфутка!!
9 апреля 1985 г.
Когда умер отец, мама получила от Гейченко телеграмму с соболезнованиями. Потом он приехал в Москву. Съездили на кладбище, поклонились, а потом, уже дома, помянули.
Виктор Петрович Астафьев
3 октября 1983 г.
Красноярск
Дорогой Анатолий Дмитриевич!
Конечно же, я не буду оригинален, если скажу, что люблю Вас давно и неизменно как артиста, больше, правда, виденного на экране, а не на сцене.
Но вот вчера вечером (у нас шел восьмой час вечера, самое хорошее время для задушевной беседы, а в Москве в это время как раз самая была суета, бег с работы) слушал я Ваш разговор – беседу о Тютчеве, и то ли то, что я днем вернулся из больницы, где пролежал тяжело полтора месяца, то ли погода сырая и нудная, то ли память о Коле Рубцове, который обожал Тютчева и нам передал это обожание, то ли отголосок далекой детской зарницы, высветивший стихи Тютчева, известные в детстве и уже сделавшиеся как бы памятью тебя самого, но так я был растроган, так мне захотелось обнять Вас, фронтовика, собрата по окопам, и пожелать Вам всего хорошего, и чем-то отблагодарить Вас за такие счастливые и добрые минуты, за наслаждение словом и звуком, за воскрешение памяти и лучших светлых чувств, которые дремлют в нас, и все вокруг дружно делается для того, чтобы они вовсе ушли…
Вот посылаю Вам свою сугубо «личную» книжечку, которая до Москвы не дойдет, а переиздаваться вряд ли более будет, ибо уже указано, что издание ее было ошибочным, вредным действием, что книга «разоружает», вот только кого «разоружает» – не сказано. Если американских поджигателей аж из Сибири разоружает, то действие литературы явно преувеличено. Полистайте книжечку-то. Она для неторопливого собеседования больше с самим собою, может, и Вас что тронет за душу.
Будьте всегда самим собой! Вам удалось это сделать даже в поэтической радиопередаче. Кланяюсь Вам! Живите долго, радуйте нас своим искусством и словом. Больше бывайте на радио! Его слушают миллионы наших замороченных граждан.
С этого письма начинаются добрые и дружеские отношения Виктора Петровича Астафьева и отца. Вскоре после того, как оно пришло, в Москву на съезд писателей приехал сам Виктор Петрович. Папа пошел туда лично познакомиться с Астафьевым и поблагодарить за присланные книги. Нашел он Виктора Петровича в номере его друга, тоже прекрасного русского писателя Евгения Ивановича Носова. Встреча была очень радушной и теплой. Отец пригласил литераторов в гости. Они пришли на следующий день. Мама накрыла стол. Долго сидели, беседовали. Надо заметить, что папа очень любил творчество писателей, которые в советское время назывались «деревенщиками», и он своей открытой русской душой разделял эту боль о России, которая звучала в их произведениях. Помню, что он сетовал на то, что театры хоть и обращаются к инсценировкам этих писателей, но удачных спектаклей мало. Хотя в одном из интервью он говорил как об удаче о спектакле «Дом» по произведениям Федора Абрамова в постановке Ленинградского молодежного театра.
Но вернусь к Астафьеву. Следующая встреча с писателем и его женой Марией Семеновной произошла у нас в доме, когда Астафьев приезжал в Москву по делам. Опять был радушный прием и задушевная встреча за столом. Оказалось, что супруга писателя Мария Семеновна так же, как и моя мама, была на фронте медсестрой. Там она и познакомилась со своим будущим мужем. Астафьев рассказывал о своем детстве, о том, что воспитывался в деревне у бабушки, от которой остался дом.
Почти всякий раз, когда Астафьев бывал в Москве, один ли или с Марией Семеновной, он заходил к родителям в гости. Сколько раз Виктор Петрович приглашал их к себе в Красноярск! Была даже задумка снять фильм по повести Астафьева «Поклонная гора» с участием отца, но этому не суждено было случиться.
Папа обожал творчество Астафьева. Он писал: «Свою дружбу с этим человеком считаю большой жизненной удачей. Это замечательный писатель: честный, умный, искренний. Его в высшей степени отличают качества, без которых, на мой взгляд, нет художника: умение делиться с нами своей добротой». Эту дружбу прервала смерть отца. Конечно, была телеграмма с соболезнованиями от Виктора Петровича. А на следующий год мама получила от него письмо, приуроченное к Новому году.
Дорогая Надежда Юрьевна!
Поздравляю Вас и Ваших близких с Новым годом, желаю найти радость во внуках и детях и так-то представляю Ваши «радости» в Новый год, первый год без Анатолия Дмитриевича.
Храни его Господь на том свете!
Да будет ему пухом наша немилосердная земля!..
Я еще не смотрел фильм «Лето 53-го»… Боюсь! И звонить Вам боюсь, чтобы не ранить Вас еще и еще! Я все это уж очень хорошо и близко понимаю – позавчера был год и четыре месяца, как умерла наша дочь, оставив нам двух сирот. Еле-еле мы выжили ради детишек. Внучка-то совсем мала осталась, 4,5 годиков ей было.
Но я обязательно позвоню Вам, как Ваше горе подтешится, и побываю у Вас, и на кладбище мы вместе сходим или съездим. Я очень любил Анатолия Дмитриевича и жалею, что поздно с ним познакомился и мало с ним общался. Вот гляжу на его улыбающийся портрет (помните, как выбирали его?), а висит он слева от меня среди родных и близких людей и, кажется, вот-вот вдруг наклонится и скажет: «И чего ты сидишь за столом, е-на мать, погода вон какая хорошая, шел бы да бродил лучше».
Ох-хо-хо – жизнь наша!
Прости меня, болтуна, Надя, и держись – так Богом завещано – переживать любимых людей нам и мучаться за них, оплакивать их самыми горькими и светлыми слезами.
Кланяемся, обнимаем —
Конечно, вот такие искренние и душевные письма от друзей помогали маме восстанавливаться после столь тяжелой утраты. И побывал Виктор Петрович у мамы в гостях, и были на кладбище, где он поклонился праху, и посидели у нас дома, и помянули. Из Красноярска мама получала поздравления с разными праздниками, в свою очередь тоже поздравляла эту семью. В сентябре 1992 года к 70-летию со дня рождения Папанова от Астафьева пришло еще одно письмо.
Дорогая Надя!
Надежда Юрьевна!
Как я ни изворачивался со временем своим, как мне не хотелось бы встряхнуться и побывать на юбилее Анатолия Дмитриевича – ничего у меня не получается: как раз на конец лета и начало осени выпало несколько срочных работ…
Словами-то, наверное, я об Анатолии Дмитриевиче сказал бы горячей и лучше, чем на бумаге, но раз иного способа не остается, скажу главное: Папанов – явление чисто российское, по-российски естественное настолько, что он даже из ролей, вроде бы чуждых его природе, делал подлинно узнаваемый характер: генерал Серпилин, отставной полковник в кинофильме «Берегись автомобиля», политический зек в последнем его фильме «Холодное лето…». Эту роль вообще только он мог «вытянуть», вдохнуть в нее жизнь, потому как в сценарии она вся деревянная, сколоченная, будто табуретка неумелым столяром, когда все гвозди наружу и доски не струганы. Анатолий Дмитриевич сделал роль не просто значительной в «Холодном лете», но и сам фильм подтянул на художественную высоту, где уже светится искусство.
Я мало видел его в театре – не повезло, но и там, в какой-то пустяковой пьесе из жизни домкома, он сотворил такую конфетку, что оближешься и от хохота слезы текут.
А еще его умение перевоплощаться от вечного волка до проникновенного, какого-то небесного прикосновения к стихам Тютчева – и это при его-то, вроде бы совершенно «не театральной», скорее биндюжной дикции! Какое редкостное свойство таланта – обернуть недостатки природы на пользу своего искусства, грубую, нескладную внешность, голос, лишенный театральной изысканности, – и из всего этого сотворить не только достоинство, но и творческую индивидуальность, неповторимую и содержательную самобытность. Никогда и никто не сможет подражать Папанову. Его даже пародировать невозможно, хотя на первый взгляд кажется, кого и пародировать-то! Но эта редкость из тех, что близко лежит, да брать далеко.
Однажды я сказал Анатолию Дмитриевичу, что он всю жизнь играет не в «своем» театре, это же я говорил и Михаилу Александровичу Ульянову, и Льву Дурову, а сейчас вот талдычу Алексею Петренко – для всех этих актеров, для Папанова в первую голову, должен был существовать «свой» театр, где бы и труппа, и репертуар подбирались бы самим актером. И пусть бы он играл один-два спектакля в году, но «своих», самим им, натурой и талантом его высмотренных, учувствованных и найденных. Может быть, тогда актеры реже бы вздыхали о «своих» несыгранных ролях, особенно в русской и мировой классике. Может, не один шедевр, подобный «Дальше – тишина» или «Соло для часов с боем», увидели бы мы…
