Елена Папанова – Анатолий Папанов: так хочется пожить… Воспоминания об отце (страница 37)

Лично с Твардовским отец познакомился на репетициях «Тёркина», на которых поэт иногда присутствовал и даже делал свои замечания. Не могу сказать, что это было близкое знакомство, но, тем не менее, я думаю, что это стало счастливой встречей для актера Папанова. Присутствие автора на репетициях давало дополнительный стимул артистам к перевоплощению. Плучек вспоминал, как Папанов репетировал: «Он импровизировал бесконечно и незабываемо. Удивлял обликом бойца в валенках, с фанерным сундучком, настолько естественным в каждом своем проявлении, что группа режиссеров из разных театров сошлась на мнении: “Тёркин у Папанова, как Лев Толстой: богатая натура и правдив так, что иголку некуда просунуть”. Как он приходил к такому Тёркину? Была там такая сцена: во время допроса “на том свете” у героя в кармане обнаруживалась некая фотография. Его спрашивают: чья? Он отвечает: “Так… одной знакомой”. В паузе – целая биография дорогого человека, судьба любимой женщины, обреченной на разлуку с ним, возможно, ушедшей из жизни. Где актер обнаружил такой “манок” чувства, которое так поразительно прорвалось и потрясло всех нас? Где-то там, в тайниках лично пережитого. Такие мгновения на репетиции – свидетельства подлинного таланта. Жаль, что их не всегда видят зрители, что они чаще всего остаются дорогой тайной театра, восхищенных коллег».

Случилось так, что во время репетиций «Тёркина на том свете» Твардовский попал в больницу. Понятно, что Плучек с Папановым навещали его. Тяжело больной Александр Трифонович назвал «самым счастливым днем в своей жизни», когда Папанов и Плучек навестили его в больнице, устроив у его постели импровизированный концерт из шуток и анекдотов. Когда вышел спектакль, было отмечено, что Тёркин и Папанов – одной, народной «закваски». Оба прошли войну, и оба наделены большим чувством юмора. Короче, это была «его роль». А самый дорогой для Папанова зрительский отклик – это отклик автора поэмы как зрителя, отклик самого Александра Трифоновича Твардовского. После спектакля он зашел за кулисы, поблагодарил актера и крепко пожал ему руку. В одной из статей в «Литературной газете» Твардовский написал: «И, пользуясь случаем, я хочу выразить мою самую глубочайшую признательность коллективу Театра сатиры и всем зрителям спектакля “Тёркин на том свете”».

Константин Михайлович Симонов

Заочных несколько стаканов По стойке, как солдат в строю, За вас, мой дорогой Папанов, Сегодня мысленно я пью. За ваши годы фронтовые В кино, на сцене, на войне Я пью. И знаю: все живые И мертвые примкнут ко мне. Жалею только – что заочно, А не у всех, не на виду! Но кто же знал, что в дату точно Вдруг в медсанбат я попаду? Но скоро, честно отвечаю, За вас, назло военврачу, Я водки, а отнюдь не чаю Грамм двести пятьдесят хвачу!

Этот прекрасный стихотворный тост Симонов посвятил моему отцу в честь награждения актера почетным званием «Народный артист РСФСР» (хочу напомнить, что оно следовало за званием «Заслуженный артист РСФСР», но самым высоким было – «Народный артист СССР»). Тост был написан на титульном листе вышедшей в то время книги стихов Симонова, которая называлась «Тридцать шестой – семьдесят первый. Стихотворения и поэмы» и вышла в свет в издательстве «Художественная литература» в 1972 году. К книге было приложено письмо:

Милый Анатолий Дмитриевич!

Не снес перемены климата и уложен на несколько дней в постель. Очень огорчен этим, потому что очень хотел поздравить Вас, давно уже народного и всероссийски, и всесоюзно – артиста – с этим самым прекрасным и добрым званием.

Я Вас очень люблю. Все остальное – на первой странице книжки в форме стихотворного тоста.

Познакомился папа с писателем во время съемок фильма «Живые и мертвые». Надо заметить, что Константин Михайлович поддержал режиссера Столпера в выборе актера Папанова на роль генерала Серпилина, несмотря на то, что Папанов был более известен как комедийно-гротесковый актер, хотя и сыграл в театре несколько драматических ролей. Как я уже писала, отец любил говорить, что утвердили его на эту роль из-за похожей внешности, описанной в романе. Симонов написал, что у Серпилина было «лошадиное лицо».

Отец любил произведения Константина Михайловича: «Его стихи мы читали перед боем, их вспоминал я и в госпитале. Простые и лирические, они помогали в трудную минуту. А когда кончилась война, я решил стать актером, в театральном институте на вступительных экзаменах читал симоновского “Сына артиллериста”». Его поэзия была частью жизни этого поколения, стихи военного периода читали и переписывали, заучивали наизусть. Они сопровождали солдат на фронте и поднимали их боевой дух. Сам Симонов знал войну изнутри. Будучи военным корреспондентом газеты «Красная звезда», он находился на передовой. Военная тема выстрадана писателем и отсюда правдивость и узнаваемость образов генерала Серпилина и других героев романа и фильма «Живые и мертвые».

Папа рассказывал, что Константин Михайлович часто приезжал на съемочную площадку, делал свои замечания и следил за тем, чтобы на экран не попала никакая ложь – ни новенькие подогнанные гимнастерки и шинели, ни чистые лакированные сапоги, ни свежие розовощекие лица солдат. Симонов вместе со Столпером тщательно отсматривал отснятый материал и замечал всякую неправду, попавшую в кадр. Очень важно было то, что и папа знал войну не понаслышке. Он как-то сказал: «Я думаю, что делать фильмы о войне должен тот, кто ее видел, приукрашивать войну нельзя». Симонов писал: «Я смотрел картину с ощущением, что актеры, играющие ее героев, конечно, когда-то сами прошли войну, сами своими глазами ее видели, иначе бы они так ее не сыграли. Об одном из них – Анатолии Папанове – я знал, что так оно и было, что он воевал и был ранен. О других не знаю, так это или не так, но все равно для меня война прошла через их души и заново потрясла меня далекими воспоминаниями».

А в другом выступлении писатель так сказал о Серпилине Папанова: «Сегодня много говорили об отличном исполнении артистом Папановым роли комбрига Серпилина. Должен вам признаться, что и я попал в плен созданного им образа, и мне уже было трудно во время работы над романом “Солдатами не рождаются” представить себе другого Серпилина».

Симонов испытывал к актеру Папанову очень теплые чувства. Не говорю уже об отце, который просто боготворил Константина Михайловича. Знаю, что папе довелось побывать в доме писателя, который подарил ему свою трубку – она до сих пор хранится у нас как реликвия. Привожу здесь еще одно письмо, полученное от Симонова:

Дорогой Анатолий Дмитриевич!

Хочу от всей души поздравить Вас с Вашим пятидесятилетием.

Не знаю даже, что написать Вам в этот день. Я столько раз говорил Вам о своей любви к Вам и о той благодарности, которую я к Вам испытываю, что просто хочу еще раз повторить это.

Желаю Вам здоровья, счастья и новых работ. Всегда буду рад всякой новой встрече с Вами в театре, в кино или просто так.

Посылаю Вам на память книжки, неразрывно связанные в моей собственной памяти с Вами.

Книжками с дарственной надписью, которые прислал писатель, была его знаменитая трилогия: «Живые и мертвые», «Солдатами не рождаются», «Последнее лето».

Семен Степанович Гейченко[4]

Удивительными людьми держится мир, его культура и история. Удивительные люди встречаются нечасто, но все-таки они встречаются, и от общения с ними, от их присутствия хочется жить, делать добро, верить в других и надеяться на лучшее. Таким человеком и был Семен Степанович Гейченко. Еще в молодости Семен Степанович полюбил отечественную историю и культуру. Он окончил Петроградский университет. Это было в первые годы советской власти. До войны работал главным хранителем в Петергофских дворцах, потом в Пушкинском Доме (институт русской литературы). Во время войны был рядовым минометного расчета. Его тяжело ранило под Новгородом, и хирургам пришлось ампутировать ему руку, поэтому он не дошел до Пушкинских Гор и не участвовал в боях за эту землю.

Отступая из этих мест, фашисты оставили здесь разруху. Под знаменитым дубом в Тригорском («У Лукоморья дуб зеленый…») они сделали блиндаж. Само Михайловское было превращено в узел обороны, парк перерыт ходами сообщения. В доме Пушкина находилась огневая позиция артиллеристов. Колокольня в Святогорском монастыре была взорвана, а могила Пушкина заминирована. Тогдашний президент Академии наук Сергей Иванович Вавилов назначил Семена Степановича Гейченко, которого он знал еще до войны, директором Пушкинского музея-заповедника. Хотя музеем-заповедником тогда это было назвать трудно – здесь оставалась пустыня. И в 1945 году Семен Степанович принял это тяжелое наследство, вместе со своими единомышленниками поднял из руин этот замечательный памятник нашей истории. Почти 50 лет своей жизни он отдал Пушкинскому заповеднику. Прошу прощения за небольшое отступление, поскольку, к сожалению, не все знают, кем был Семен Степанович Гейченко для русской культуры.

А познакомился с ним мой отец, когда тот приезжал в Москву по делам. Гейченко очень любил и хорошо знал творчество Папанова и мечтал познакомиться с ним лично. Его секретарь разыскала телефон отца, Семен Степанович позвонил ему. Потом папа пригласил Гейченко к нам в гости. Конечно, говорили об искусстве, о литературе, об истории и, безусловно, о Пушкине. Семен Степанович так интересно рассказывал, что слушать его можно было бесконечно. Папа тоже очень любил Пушкина и много стихов помнил наизусть, исполнял в концертах. Знал много из «Евгения Онегина», знал всего «Медного всадника», который даже был снят на телевидении как поэтический моноспектакль. Отец обожал, когда «Медного всадника» читал Владислав Стржельчик, замечательный артист БДТ, ныне тоже, к сожалению, покойный. Иногда, когда они встречались на концертах, отец просил его почитать эту поэму – даже не на сцене, а так, за кулисами. И всегда восторгался чтением Стржельчика, не боясь ему этого сказать.