Елена Пакровская – Выход из ада (страница 5)

Я начала искать спасение. Однако не то, которое возникает постепенно – как добросовестно построенный дом, где каждая опора обеспечивает надежность и спокойствие; нет. Я искала лёгкие выходы, мгновенные анестетики для своей души, временные пластыри на раны, которые продолжали кровоточить.

Сначала это были бесконечные прогулки по торговым центрам. Я бродила среди витрин, любовалась сверкающими манекенами, безупречными лицами на рекламных плакатах. Моя рука механически тянулась к товарам, и я покупала вещи, смысл которых был крайне сомнительным – кофту, что не грела, книги, которые не собиралась читать, духи, запах которых острил словно ножом, пробуждая воспоминания о нём. Вернувшись домой с горой пакетиков, я раскладывала их по полкам, оставляя своё внутреннее размышление приоткрытым: ни одна из этих вещей не могла заполнить черную дыру, образовавшуюся внутри меня после его ухода. Пустота лишь усиливалась с каждым новым приобретением, и я осознавала свою беспомощность.

Возможно, следовательно, чтобы найти спасение, я искала его в пустом общении. Листала списки своих контактов, находя номера людей, с которыми не общалась, искала в ответах ту ниточку тепла, за которую можно было бы ухватиться. Я соглашалась на встречи, непринуждённо усаживалась в кафе, слушала разговоры окружающих, кивала, улыбалась в нужных местах, изображая интерес и веселье. Я пыталась создать иллюзию, что жизнь продолжается, что я жива, что могла бы быть такой же счастливой, как все. Но чаще всего чувствовала себя не участником, а наблюдателем, словно сквозь стекло – человек, который со стороны смотрит на чужую жизнь, не способный быть частью ничего из того, что происходило вокруг.

Иногда, чтобы заглушить свою тоску, я напивалась дома. Это не приводило к состоянию беспамятства, нет, но накрывало лёгкой ватной пеленой, позволяя на время затушить воспоминания и сгладить болевые углы, чтобы на час-другой забыть, кто я такая и в каком аду нахожусь. Бокал вина или что-то покрепче – эта привычка становилась постоянной. Садясь на пол у окна, смотрела на редкие огоньки ночного города. В эти моменты я начинала рисовать в воображении другие жизни, другие судьбы, где я была сильнее, красивее, желаннее – в мире, где меня никогда не предавали.

А на утро приходила реальность, тяжёлая, похмельная и глухая. Всё возвращалось на свои места: пустая квартира, разбитое сердце, опустошённая душа. Все проявления жизни подчеркивали безысходность и печаль моего существования.

Я пыталась знакомиться с новыми людьми. У меня было много людей на просторах виртуального общения: лайки в соцсетях, глупые сообщения в мессенджерах. Улыбаясь незнакомым мужчинам в магазинах, соглашалась на свидания, которые неизменно заканчивались новым ощущением пустоты, глубже и тяжелее прежней. Каждый новый человек подчеркивал пропасть, разделяющую меня и живых, нормальных людей – тех, кто умел радоваться, влюбляться и верить.

Глядя в лица этих мужчин – доброжелательных, внимательных, иногда даже искренне заинтересованных, я осознавала, что не чувствую ничего. Ни радости, ни волнения, ни желания. Лишь вежливое безразличие и усталость, тянущая меня вниз. Каждое возвращение домой после подобной встречи лишь добавляло тяжести моему одиночеству. Все попытки заполнить пустоту конечной встречей только разочаровывали: нельзя залечить сердце чужими прикосновениями, нельзя залить пустоту чужими словами, нельзя воскресить убитую веру новым лицом.

Иногда меня парализовывала мысль – а может, написать ему? Одно единственное сообщение, всего лишь короткое “как ты?”. Я могла бы ощутить его голос, его внимание, его существование рядом, пусть даже сквозь стекло равнодушия. Но рука вновь тянулась к телефону, палец замирал над экраном, в горле вставал ком – и в последний момент, как от огня, я отдёргивала руку. Я знала, что если напишу, то начну всё с начала. Снова ждать, снова надеяться, снова уничтожать себя этим ожиданием.

Я знала эту дорогу слишком хорошо. И знала, куда она идёт.

Все мои попытки убежать от боли оборачивались одним и тем же: новой волной одиночества, новой вспышкой тоски, новым осознанием того, что никакие внешние костыли не могут поддержать тебя, если вдруг нет внутренней опоры. Чем больше моё стремление заполнить пустоту внешними вещами – товарами, людьми, алкоголем или пустыми разговорами – тем глубже становилась бездна. Побег никогда не спасал. Он только уводил меня дальше от самой себя.

В одну из ночей, сидя у окна с полупустым бокалом в руке и наблюдая, как вдали плывут редкие машины, я вдруг поняла, что все эти спасения ложные. Настоящего пути нет вовне. Я бегала, искала, хваталась за всё подряд, но не могла убежать от себя. И если я действительно хотела выбраться из этого ада, мне, похоже, придётся сделать самое страшное: остановиться. Перестать бежать, перестать затыкать боль.

Просто сесть в этой боли. Просто прожить её. Как страшный ливень, который необходимо переждать. Как бурю, от которой нет укрытия.

Я выключила телефон. Закрыла ноутбук. Выключила свет. Осталась наедине с собой. Со своей болью, со своими провалами. Со всем тем, что так яростно пыталась заглушить. Впервые за долгое время я позволила себе быть настоящей.

Без прикрас. Без спасений. Без побега. Просто быть.

И это оказалось ужасно больно.

Это было страшно.

Но это было – честно.

И всё же, когда я, наконец, погрузилась в свои мысли, была ли я готова к тому, что может произойти дальше? Какой путь открывался передо мной? Вопросы оставались без ответов, но одно я знала точно: я больше не могла прятаться от себя. Теперь мне нужно было решиться.

Глава 8

Я всегда думала, что любовь умирает внезапно.

Что однажды кто-то встаёт утром, смотрит на другого, с которым провёл месяц, год, всю жизнь, и вдруг осознаёт: всё кончено. Чувство уходит, как свет в комнате, когда выключаешь выключатель. Щелчок – и темнота. На самом деле это не так. Теперь я понимала, что любовь умирает медленно, с постоянным, почти незаметным движением, как осеннее дерево, теряющее листья.

Всё начинается с вертикальной усталости. Она незаметно и тихо накапливается, как пыль на старых вещах. Я продолжала улыбаться ему за завтраком, продолжала целовать его в висок перед сном, продолжала шутить о пустяках, но где-то внутри зреет тяжесть. Чувство, будто сердце сжимается под слоем тривиальных забот. Я старалась не замечать, как в его глазах утих свет, как его руки реже тянутся к моим, как голос стал холоднее.

Тихо гнала от себя эти мысли, пока не осознала, что призрак этой любви, словно старая любовь, окутывает меня пеленой. Признавать больше не было сил, и страха становилось всё больше.

Скоро эта тишина стала звенеть, как натянутая струна. Мы сидели за столом, я пила чай, смотрела в окно на меняющееся небо, слушала тиканье часов и понимала, что между нами выросла стена. Стена, почти прозрачная, но совершенно непроходимая. Этот пронзительный момент заставил меня задаться вопросом: что изменилось? Поднявшись на вершину несуществующего моста, я пыталась пробить эту тишину, но каждый раз, когда мне удавалось открыться, его короткие ответы, вежливые, но без души, вновь сбрасывали меня в бесконечный провал.

Вскоре пришла третья стадия – раздражение. Я заметила, как его раздражает всё: мой голос, мои вопросы, привычка оставлять кружки на краю раковины. Невозможно не заметить – глаза закатываются, когда я пытаюсь что-то рассказать о том, что важно. В глазах – холод. Он отмахивается от моих проблем, как от надоедливой мухи. Эта острота резко нарастала.

С каждой минутой меня всё больше терзали эти мысли. Когда я сама, сама начинала раздражаться на его молчание и на его собственные короткие слова, я осознавала, что ему теперь я не нужна. Этот мрак, этот холод, это отсутствие рядом становились невыносимыми. Самое страшное – я начала злиться на себя за это раздражение, вспоминаю, как когда-то любила каждую морщинку вокруг его уст, каждый смешной жест.

Данная стадия привела к четвертой, самой зловещей – отчуждению. Мы продолжали существовать под одной крышей, спали в одной постели, говорили о делах, свершениях, о планах на выходные, но внутри уже была другая жизнь – жизнь, сочинённая нами по отдельности. Каждый шаг к его сердцу привёл к разкунанию связей, и мы стали разделены не только пространством, но и мыслями, чувствами. Более не задавались вопросами друг другу: “О чем ты думаешь?” – только потому, что боимся услышать правду.

Скоро наша жизнь превратилась в повседневный обмен фразами последнего резонанса, каждый вечер напоминал одно и то же, отсеченный остротой тишины. Мы делили пространство, как соседи, которые когда-то любили, но постепенно отдалились.

Когда переживание переходит в равнодушие, это была, пожалуй, самая страшная стадия, или, скорее, её невыносимая тишина. Он приходил поздно – я не спрашивала о том, где он был; он молчал за ужином – и я не пыталась разговорить его; он не прикасался ко мне ночью – я отворачивалась к стене, даже не пытаясь вернуть его. Однажды я проснулась, и в сердце была только пустота. Я не ждала, не надеялась, не любила. Я существовала, и это существование не имело ничего общего с любовью.