Елена Пакровская – Выход из ада (страница 3)

Ощущая на себе участливые взгляды, я не могла не вспомнить об испытаниях, через которые прошла, об определениях, которые так и не стали прописными истинами в моем существовании. Я вовсе не рыдала в подушку от одиночества, хотя иногда было горько от осознания того, что столь трудный выбор, кажется, остался непонятым большинством. Но кто из них знал, что значит быть ошеломлённой двумя путями? Кто из них делил мои внутренние противоречия и сомнения?

Вспоминая как мы с ним листали страницы жизни, полные радостей и надежд, и которые, казалось, никогда не прервутся? Он мечтал о свободе, о приключениях за горизонтом, о том, как жизнь вечно раздвигается, простирая горизонты возможностей. Всё это понятно, можно было бы только порадоваться. Но где же оставались места для детских смехов, для колыбелями и потёртых комбинезонов? Как многие из нас, наивно надеясь на совместимость различных путей, я не заметила, как под ногами у меня образовалась трещина, и нас не стало двоих в этом путешествии, а… в разных направлениях.

Для него время было этой нежной тканью, которую не стоит рвать. Мы с ним жили в той безмятежности, где было приятно создать свой уютный мир, но в этом мире ни дети, ни заботы о них не имели своего места. Зачем было менять ту гармонию, которая существовала между нами, как будто страх нарушить этот баланс был сильнее, чем любовь? Но как же трудно было не заметить, как я при этом всё больше теряла себя. Я замыкалась в этого жесткого структурированного человека, принимая его взгляды как свои собственные. Так и отодвигала свои мысли и мечты о будущем, полные надежд о детских яслях, колясках и вечерах, семейных посиделках, к свежему воздуху мечтаний.

Я продолжала искать его в деталях: в запахе утреннего кофе, в речи, успокаивающей и нежной, в минутных беседах, когда он приходил домой и садился рядом. Но это всё было лишь наигранной игрой, где образ женщин с детьми оставался на расстоянии, не имеющим возможности сблизиться. Я замыкалась в этом мире, заполненном затхлым воздухом несбывшихся мечтаний и надежд. Ходя по улицам, я чувствовала себя всего лишь тенью, обвивающейся вокруг него, избегала ям, по которым собратья двигались вперёд, мечтая о семейных моментах, которые он никогда не собирался разделить со мной.

Однако за пределами нашего небольшого мирка, в парке, где я наблюдала за играющими детьми, жизнь манила меня своими яркими красками и смеющимися лицами. Эти мгновения, когда я подходила к детям, говорить с ними о мелочах, до боли резали по сердцу, потому что каждый смех приносил с собой ностальгию о том, что могло бы быть. Каждый звонкий голос вновь вызывал во мне желание. Но он лишь уводил меня прочь, делая вид, что ничего не произошло, что эти чувства не имеют значения. Я оставалась только зрителем, обременённой своей собственных привязанностями. Я всё ещё мечтала увидеть отражение материнства в своих глазах.

Как непросто было смиряться с отсутствием тех, кто мог бы стать частью нас. Его отказ от идеи семьи постепенно формировал ту невидимую стену, которая разделяла нас на тех, кто не видит будущего, и тех, кто о нём мечтает. Я отодвигала свои желания вперёд в надежде, что однажды он оставит свои страхи позади. Мысли о том, что он меня не понимал, постепенно оседали внутри, превращаясь в лёгкий ком, поднимаемый с каждым недовольным вздохом.

Теперь, когда мне наконец исполнилось тридцать два, мир раскрыл свои возможности. Я не ощущала себя старой, а скорее, наоборот, достигла порога, когда была готова выбирать. Я не искала компромисс, не трепетала от предвкушения «всё будет исправлено». Я была готова взглянуть в лицо своей же независимости и сказать себе: «Здравствуй, новая жизнь». Я смотрела на себя с гордостью, ощущая, как нельзя было начать снова, избавившись от долгих цепей, накрепко привязанных к прошедшему.

Я вспоминаю те безмолвные вечерние часы в метаниях, когда думала о том, кем я могла бы стать, если бы не это невидимое бремя. Но теперь, наконец, у меня появилось время – время учиться быть собой. Сказать себе, что больше я не жертва, не спасённая, не та, которая ожидает возвращения несчастного. Я возвращаюсь к себе, к своим истинным желаниям, мечтам и, возможно, когда-нибудь, может быть, верну и своего ребёнка, о котором мечтала, но не так, чтобы он был инструментом, созданным убежать от своего одиночества. Я хотела, чтобы он родился из глубин своей силы, из сознания себя – одной, но не боящейся начать всё заново.

Смотря в зеркало, я не видела пустоту – передо мной открывался целый мир возможностей. Все эти размышления и чувства, которые пронзали мою душу в ту секунду – это была моя жизнь. Здесь и сейчас. Жизнь, которая не опоздала – она просто сделала круг, возвращаясь к тому, что действительно имеет значение.

Но есть ли действительно смысл в этом необратимом круге? Какова цена выбора? И хотя я знаю, что путь впереди будет не из легких, в этом той самом мраке открытия сверкает свет возможности, который я готова принять.

Глава 5

Я шла медленно, без какой-либо цели и направления, просто переставляя ноги, как будто остановиться означало бы погибнуть, захлебнуться в этом вязком тумане боли, который обволакивал меня с головы до ног. Шаг за шагом я старалась удержаться за мыслью о том, что нужно просто идти. Движение – это жизнь, убеждала я себя. Может быть, ещё один поворот, ещё одна улица, и я сумею отвлечься от того, что начинало подниматься внутри, несмотря на все усилия сопротивляться.

Но память не спрашивала моего согласия. Она пришла, разрывая тишину, как холодный ветер, задувающий сквозь трещину в окне. От этого ветра нельзя было спрятаться.

Сначала всплыл тот мгновенный, яркий вечер, когда он впервые произнёс слова, которые повергли меня в трепет – “Я люблю тебя.” Мы тогда мчались сквозь тёмный парк под летним дождём, наши смехи заполняли пространство, а радость была бесконечной. В какой-то момент он поднял меня на руки, закружил, и я почувствовала, как вся Вселенная сжалась в этот короткий миг – в его руках, в его голосе, в шёпоте, что прикасался к моему уху. Это было так естественно, так истинно, что я поверила. Поверила всем сердцем, всей кожей, каждой клеткой своего тела, ибо в тот миг казалось невозможным, что такая любовь могла бы когда-нибудь закончиться.

Затем память швырнула меня в другую сцену. Мы на кухне. Я стою у плиты, готовя что-то простое, привычное, а он подходит сзади, обнимает меня, зарывается носом в мои волосы и шепчет что-то, что-то о том, как я пахну домом, как ему спокойно рядом со мной. И снова я поверила, как ребёнок верит в сказку, верит в чудо, потому что именно так любовь должна была наполнять жизнь.

Я продолжала свой путь, и каждый шаг был сопровожден новой вспышкой воспоминаний. Вот он смотрит на меня с таким вниманием, как будто в его взгляде заключена вся вселенная, и в тот момент я подумала, что, вероятно, теперь мне ничего не страшно. Вот мы сидим на кухне в молчании, накрытом непередаваемым чувством, каким-то тонким и липким, которое я не решалась назвать, боясь, что это слово может разрушить всё. Вот он впервые отвел взгляд, когда я, полная надежды, упомянула о детях, и ощущение потери огнём пронзило меня, хотя я пыталась загнать его в самый дальний угол души, заставляя себя верить, что это всего лишь первая тревога, которая пройдет.

Я проходила знакомые улицы, знакомые магазины, знакомые кафе, и каждая витрина, каждый знак пронзали меня воспоминаниями, как ржавые гвозди. Вот как мы вместе отдыхали на море, и я смотрела на него, лениво загорающего на шезлонге, потягивающего холодный сок, и в тот миг мне казалось, что я – самый счастливый человек на земле. Но, возможно, он уже тогда знал, что уйдёт, что будет где-то в другом месте, в другой жизни, в которой для меня не будет места.

Я остановилась у перекрёстка, где машины неслись мимо, люди спешили куда-то, кто-то смеялся, кто-то ругался, а я стояла посредине этого хаоса и не знала, как мне жить дальше, как стать частью мира, который теперь казался таким далеким и чуждым. Без всякого размышления я перешла улицу на красный свет, и моё сердце не трепетало от страха, потому что я знала, что если вдруг машина поразит меня, это будет даже проще, чем каждый день учиться жить без него.

В этой безразличной пустоте что-то внутри меня цеплялось за жизнь. Не из надежды. Не из любви к себе. А просто потому, что так устроен человек: мы продолжаем жить, даже когда не хотим, дышим, несмотря на крики каждой клетки от боли.

Я дошла до реки, села на холодную каменную лавку и уставилась в серую, мутную воду. Ветер трепал мои волосы, забивался под воротник куртки, щекотал кожу, но я почти не ощущала его присутствия. Мир вокруг словно размазывался, как старая фотография, оставленная под дождём.

И в этом размытии пришло понимание, ужасное по своей простоте. Мы теряем человека задолго до того, как он уходит. Теряем в мелочах, в несказанных словах, в жестах, в странной пустоте, которая однажды появляется между двумя людьми там, где раньше царило тепло.

Мы видим это, чувствуем это нашим дыханием, сердцем и душой. Но продолжаем делать вид, что всё в порядке. Что это пройдёт. Что это просто сложный период. Мы держим за руку человека, который мысленно уже ушёл, крепко, так что, когда он действительно уходит, кажется, что это произошло внезапно, неожиданно. Хотя на самом деле мы знали. Давно.