Елена Николаева – Скандальное ЭКО (страница 46)

— Господи, эта девочка... Сафронова. Никто не хотел за нее браться. Никто, кроме моего сына не стал рисковать. Только он решился. И ведь сделал это — провел невероятно сложную операцию!

— А что с ней? С этой Сафроновой? — осведомляюсь я, поднимаясь с дивана.

— Один из самых тяжелых случаев — монохориальная моноамниотическая двойня. Представляете? Оба эмбриона в одном амниотическом мешке, на общей плаценте. На таких женщин дышать нельзя! С них сдувают пылинки. И кесарят их только профи. Господи, он столько времени провел с этой пациенткой, ночами не спал, готовился, собрал команду, мониторил ее состояние, вел бесконечные анализы, чтобы, не дай бог, ничего не упустить. А тут она упала… Мой шок в шоке. До сих пор не могу прийти в себя от волнения. Боже, как же я рада, что все благополучно сложилось! Не зря он столько учился, — гордо добавляет она. — Уже состоявшимся врачом поехал на стажировку за границу, чтобы расширить свою квалификацию. И сейчас все свои знания применяет здесь. Клиника для Давида — это его смысл жизни! Он живет ею, дорожит каждым пациентом, не щадит себя. Готов на все, чтобы клиника процветала.

Лидия Петровна вздыхает, утирает влажные глаза и улыбается:

— Ой, все.... что-то я сегодня расчувствовалась. Пойдемте, Ариночка, на кухню. Накроем на стол.

Она смотрит на меня по-прежнему открыто, искренне и чуть задумчиво, с тем же пристальным любопытством, что и до разговора с сыном, и мне снова становится неловко.

— Давид объяснил мне вашу ситуацию, Арина, — говорит она, оценив мою скованность. — Если вы думаете, что я осуждаю вас за то, что вы оказались здесь с моим сыном, то вы ошибаетесь, милая. Я не судья. Я всего лишь женщина, которая тоже знает, что такое боль и внутренний хаос. Каждый день я пытаюсь упорядочить свои мысли, чтобы удержаться на плаву и не сойти с ума. Просто выдохните. Возьмите паузу. Со временем все встанет на свои места, и вы начнете дышать полной грудью. Вот увидите.

— Мне правда неловко, — открыто признаюсь.

— Я это вижу, — отвечает Лидия Петровна с мягкой улыбкой. — Хотите, открою вам секрет? Возможно, он поможет вам лучше понять моего сына и ситуацию в целом.

— Буду вам признательна, — соглашаюсь, избавляясь от пледа и переключаясь на разговор.

Раз уж меня здесь приняли так тепло, стоит ответить тем же.

— Давид никогда не приводил сюда девушек. Этот дом хранил для него особый смысл, часть его самого. И если вы переступили порог вместе с ним, значит, он увидел в вас не просто очередную пассию, а ту, в ком он ощутил нечто настоящее и доверился этому импульсу.

— Не думаю… Это не так, — оспариваю я, потому как мне сложно принять ее версию.

Все, что произошло у нас с Давидом — это чистая случайность. Моя ошибка.

В момент отчаяния я почувствовала заботу и поддалась порыву. Теперь уже поздно корить себя за это…

— Лидия Петровна, у меня в один миг разбилась семья. Ваш сын меня пожалел. Я для него очередная пациентка, у которой случился нервный срыв.

— Милая, отрицать в вашем состоянии — это закономерная реакция. Срабатывает инстинкт самосохранения. Понимание к вам придет позже, и это тоже нормально. Пойдемте.

Хозяйка дома указывает рукой в сторону кухни, и я следую за ней.

В этой части дома уже вовсю пахнет домашней едой. Стол почти накрыт: пар от горячих блюд клубится над скатертью. Серебрянные приборы и глянцевый фарфор мягко отражают блеск солнечных лучей, проникающих через большое окно.

Возле плиты хлопочет незнакомая женщина средних лет. Статная, с теплым взглядом и легкой сединой в собранных в пучок волосах.

Увидев нас, она откладывает деревянную ложку и приветливо улыбается, задерживая на мне взгляд чуть дольше обычного.

И эта изучает… будто мысленно прикидывает, подойду ли я им в невестки.

В памяти смутными отрывками всплывает вчерашний телефонный разговор Давида с матерью. Лидия Петровна взахлеб рассказывала о раскладе Таро, о какой-то проблемной женщине Руднева, о скором свидании, о браке, о предстоящих детях или что там она несла? Я все не запомнила. Из динамика лилась какая-то откровенная чушь.… Ну не обо мне же шла речь? Господи, скорее бы уехать домой.

— Здравствуйте, Ариша, — наконец произносит женщина, вытирая руки о фартук. — Хорошо выспались? Давид велел вас не беспокоить. Строго-настрого запретил.

— И правильно сделал, — отзывается мать Давы, подходя к столу. — Сон — лучшее лекарство от стресса. Нюра, наливку будешь?

Лидия Петровна ловко разливает по рюмкам вчерашнюю «волшебную рубиновую микстуру».

— А давай, — соглашается родственница Рудневых. — За знакомство не грех.

Не успеваю опомниться, как в мою руку уже вкладывают прохладную рюмку.

— Давай милая, — подбадривает хозяйка, — будем лечиться от стресса. Сколько той жизни.

Мать Давида чокается со мной, делает глоток и закрывает глаза с явным удовольствием.

— М-м-м… Какой мягкий, божественный вкус. Надо будет подруг угостить.

Я отпиваю немного и возвращаю рюмку на стол. В горле приятно теплеет. Язык обволакивает нежная малиновая сладость, а по спине искрами вытанцовывает ток.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, медленно оборачиваюсь.

В дверном проеме стоит Давид.

Оперевшись плечом о косяк, он наблюдает за нами с легкой, почти ленивой улыбкой — такой, от которой мгновенно перехватывает дыхание. И кажется, что воздух в кухне становится жарче и гуще, даже сердце с ритма сбивается, усиленно качая по венам кровь…

— Нюра, я там у тебя рецепт лечо хотела взять, да все забывала! — мать Давида энергично подталкивает тетку к двери, ведущей на террасу. — Пойдем, книжку свою дашь, перепишу себе в телефон.

— Ты будешь готовить лечо? — недоумевает родственница, словно услышала от Лидии Петровны что-то невероятное.

— Конечно буду! Нужен он мне, и все тут. Идем, дорогая, не то опять забуду.

В кухне за короткое мгновенье воцаряется звенящая тишина.

Ошарашенная происходящим, я замираю и смотрю, как Руднев шаг за шагом приближается ко мне.

Глава 59

Арина

— Привет, — говорит Давид, подходя вплотную и обволакивая меня своим волнующим, уже привычным запахом.

Его ухоженные, красивые руки ложатся мне на талию, мягко сжимают бока, притягивают к горячему мужскому телу.

Упираюсь ладонями в твердый торс под темно-серой водолазкой.

Казалось бы, после вчерашней ночи я не должна его стесняться, но, черт, это не так.

Я краснею как школьница. Смотрю в его зеленые омуты и тону, не в силах это контролировать. Тело разбивает мелкая дрожь. Кожу протыкают острые, как иглы, мурашки.

Давид прижимает к себе еще крепче, и мое дыхание срывается. Его внимательный взгляд читает меня насквозь. Не удивлюсь, если этот заботливый доктор определит частоту моего неровного пульса.

— Привет…. — отвечаю почти шепотом.

Мне приходится задрать голову, чтобы поймать его взгляд.

Дава такой высокий, что рядом с ним я кажусь хрупкой статуэткой, созданной из воздуха.

Растянув губы в обаятельной улыбке, он тянется к моим. Дыханием опаляет. Пьянит. Обхватывает затылок теплой ладонью, чувственно и нежно целует, скользя по моему языку своим.

Вкус его пью. Он сладкий… Безумно сладкий, с легкой терпкостью и нотками табака.

Этот мужчина — женский волшебник.

Таких, наверное, судьба посылает единицам.

Я же теперь его никогда не забуду. Все отпечаталось в памяти. Абсолютно все! Отношение Давида к моему сыну, и наши крики в зимнем лесу, и жаркие поцелуи в снежном сугробе, и баня, и массаж пяток, и волнующие прикосновения, и обволакивающий тембр, вызывающий трепет по всему телу, и запах, и гипнотический взгляд…

Каждая моя клетка, каждый нерв, каждый атом хранит ДНК Руднева.

С ним я как под гипнозом. Обнимаю его за талию и позволяю себя целовать.

В его руках редкое сочетание силы и деликатности. Блуждая по моему телу, они плавят меня. В нашем поцелуе столько щемящей нежности, что я теряю голову, забывая обо всем на свете. Чувствую себя ранимой, уязвимой девочкой. Мне не хочется, чтобы Дава меня отпускал.

Господи, это неправильно. Такого не должно быть!

После развала брака не бросаются в омут новых отношений, не вышибают клин клином.

Нельзя так делать, просто нельзя!

Вот только душа к этому мужчине тянется.

Наивная, доверчивая душа.…

Неразумное сердце от всплеска эмоций из груди вырывается.