Елена Михалёва – Тени княжеской усадьбы (страница 4)

– Пока что – любая зацепка. Упоминание предприятия из «Общества взаимного благоустройства», обронённая фраза, странный гость, не вписывающийся в круг семьи. Конверт, который я вам дал, содержит краткую справку по компаниям, о которых идёт речь, и имена нескольких лиц, которые могут фигурировать в деле. Запомните всё и уничтожьте. В усадьбе искать бумаги напрямую слишком рискованно. Вам нужна информация, а не документы. Будьте внимательны. И, главное, осторожны. Официально вы едете на праздник, а не на задание. Ваша безопасность превыше всего. Если почувствуете малейшую угрозу или внимание к своей персоне – отступайте.

– Как на войне? – она сдержанно улыбнулась мужчине, который вдруг напомнил ей собственного отца, с его вечной опекой.

– Вы абсолютно правы. Как на войне. И это приказ вашего генерала. – Он не улыбался, но тревога во взгляде несколько смягчилась, а в уголках глаз появились знакомые морщинки – намёк на улыбку. – Обещайте, что подчинитесь. Ежели не мне, то вашей любящей заступнице Марии Фёдоровне.

Шаврин отлично знал, на что способна эта хрупкая на вид девушка. А ещё опытный следственный пристав не питал иллюзий о том, какая опасность могла таиться за фасадом княжеского гостеприимства.

– Très bien. Je comprends[2], – ответила Варя. Она уже мысленно примеряла на себя роль юной, безобидной гостьи, впитывающей информацию. Эту роль Воронцова научилась играть безупречно. – Не беспокойтесь обо мне, дорогой Иван Васильевич. И Марии Фёдоровне от меня передайте, что я приложу все усилия, чтобы оправдать её ожидания. Русский народ есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкою, умом, силою[3]. Я постараюсь справиться.

– Не сомневаюсь, – Шаврин кивнул, поднимаясь с места. – Отчитываться будете лично мне, по возвращении. Надеюсь, за два дня ничего страшного не случится.

Он взял свой картуз, помял его в крупных ладонях.

– Удачи вам, Варвара Николаевна. – Шаврин поклонился и сделал шаг к двери, но вдруг словно передумал и вновь развернулся к ней: – В списке приглашённых я видел имя одного знакомого мне человека. С ним мы не общались на эту тему, он врач и едет не как должностное лицо, а как сопровождающий доктор одного из пожилых гостей. Но если вам вдруг понадобится помощь, просто скажите ему, что вы от меня. Он не станет задавать лишних вопросов, но в беде вас не бросит. Зовут этого господина Алексей Константинович Эскис. Я постараюсь предупредить его, что вы будете у князя. На всякий случай.

Варе почудилось, что она уже слышала это имя прежде, но решила не задерживать Шаврина новыми вопросами. Если они когда-то встречались с этим доктором, наверняка она узнает его сразу.

– Спасибо, Иван Васильевич. Я сделаю всё, что смогу, – повторила Воронцова и встала следом, чтобы изобразить прощальный реверанс.

– В том-то и дело, что вы всегда делаете чуть больше, чем можете. – В голосе Шаврина прозвучала странная смесь уважения и укора. – И ещё одно, Варвара Николаевна… Берегите ваше нежное девичье сердце. На подобных праздниках водятся не только финансовые аферисты, но и прочие опасные особи. С виду самые что ни на есть благовоспитанные. Прощайте.

– Au revoir[4], – механически отозвалась Воронцова.

Шаврин ушёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. Его шаги быстро затихли в коридоре.

Варя осталась одна в «чайной конторе». Она подошла к печке и открыла заслонку. Ловким движением вскрыла конверт, трижды пробежала глазами по аккуратным строчкам, стараясь в точности запомнить всё: названия компаний, цифры, фамилии. Затем, не колеблясь, бросила листок в огонь. Бумага вспыхнула жадным жёлтым пламенем и обратилась пеплом на тлеющих дровах. Варя убедилась, что не осталось ни клочка, а потом закрыла заслонку обратно.

За окном уже почти не было видно ни сада, ни Невы. На Петербург опустились ранние ноябрьские сумерки. Такие же мрачные, как и недоброе предчувствие, что зародилось в её душе немедля после ухода пристава.

Глава 3

День отъезда выдался не по-праздничному серым и колючим. С Невы дул пронизывающий ветер, от которого было совершенно не спрятаться. Хмурые, низкие тучи превратили послеобеденную благодать в угрюмые сумерки, которые лишали яркости все цвета вокруг. Даже ясная лазурь Смольного собора выглядела сейчас пыльной. Довершала удручающую картину морось. Снег с дождём сыпали с прохудившихся небес без конца и края. Оттого всякая дорога была грязной, а воздух – сырым и холодным настолько, что вдыхать его лишний раз не хотелось. Но отменить поездку казалось не просто невежливо – невозможно.

Князь Голицын был одним из наиболее щедрых покровителей института, а ещё особо уважаемым лицом во всей Российской Империи. Лишить его единственную дочь праздника из-за одной лишь дурной погоды было бы оскорбительно. Поэтому пришлось набраться терпения и сделать всё, чтобы оказаться на месте побыстрее.

У парадного подъезда института благородных девиц цепью стояли три экипажа, словно живая иллюстрация к предстоящему путешествию от столичного порядка к усадебной вольности. Бурые лошади, покрытые попонами, фыркали и переминались с ноги на ногу. От них шёл лёгкий, едва заметный пар.

В первый крытый возок институтские лакеи погрузили сундуки и саквояжи. Два других, более лёгких, запряжённых парой лошадей каждый, предназначались для пассажиров. Их кучера в ватных кафтанах и шапках-ушанках, похлопывая руками, в нетерпении поглядывали на хлопочущих девиц.

Холод не способствовал церемониям или долгим проводам. Воспитанниц и прежде возили на балы, в театры и просто в гости с разрешения их родителей. Эта поездка на выходные в усадьбу Голицыных исключением не была. Тем более девушки никогда не ездили одни. На сей раз Венеру Михайловну Голицыну и её подруг, одетых в одинаковые тёмно-зелёные пальто из тёплой шерсти, сопровождала их классная дама.

Марья Андреевна Ирецкая, как шкипер на капитанском мостике, стояла на крыльце, закутанная в длинное добротное пальто с енотовым воротником и такой же меховой шапкой, которая визуально увеличивала её голову.

Классной даме было слегка за пятьдесят, но её миниатюрная, подтянутая фигура даже в подобной одежде казалась отлитой из суровой педагогической стали. Оливковые глаза, большие и выразительные, под густыми, сросшимися на переносице бровями, зорко следили за всем. Они отметили и слишком тонкие ботинки у Шагаровой-младшей, и то, как слуга неловко подхватил дорожный несессер. Когда она заметила, как порыв ветра сорвал с головы Надежды Шагаровой чересчур лёгкий платок, её лицо на миг смягчилось, и совиная строгость уступила место материнской досаде.

– Mademoiselle, où est votre chapeau?[5] – назидательно спросила она, подходя ближе, и, не дожидаясь ответа, строго велела: – Закутайте голову, Надежда Александровна, пока не застудились.

– Oui, madame[6], – Наденька изобразила быстрый реверанс и принялась торопливо покрывать голову.

Ирецкая с видом заправского инспектора прошествовала мимо сестёр Шагаровых. На ходу она молча поджала губы, едва взглянув на голые руки Анны, и та покорно поспешила достать из кармана свои жёсткие тёплые перчатки, которые терпеть не могла. Этим она заслужила подобие одобрительной полуулыбки, но уже через мгновение Ирецкая снова посмурнела.

Классная дама повернулась к кучеру первого экипажа:

– Смотрите, чтобы пологи были плотно застёгнуты, Ефим! Всё проверили? Сквозняк – прямая дорога к воспалению лёгких.

Экипаж, который Марья Андреевна себе назначила, должен был ехать вторым. В него же, по её кивку, направилась Евдокия Малавина, за которой с младших классов закрепилось прозвище Додо. Высокая, нескладная, с печальным вытянутым лицом и большими, будто вечно удивлёнными глазами, она уже ворчала себе под нос о том, что в такую погоду они обязательно простудятся.

– По уши в грязи будем, пока доберёмся, – недовольно бормотала она. – Камин в бальной зале, я уверена, дымить будет – в старых домах всегда так. И спальни сырые. А спать на чужих перинах – сплошное испытание. Вы, Венера Михайловна, не представляете себе, на что нас обрекли. Если бы не наша нежная дружба, не бывать этой поездке.

Но её ворчание оставалось незамеченным. Оно тонуло в гомоне девушек, голосах слуг, скрипе экипажей и фырканье лошадей. Венера если и уловила хотя бы пару слов из её речи, то не придала значения. Во-первых, Додо всегда была таковой: вечно недовольной и кислой. Во-вторых, она первой отпросилась у родителей, узнав, что приглашена в дом Голицыных на именины любимой подруги.

Другие «белые» смолянки вышли проводить их, но на деле только мешались своими наставлениями и причитаниями. Уезжало лишь восемь девушек, включая именинницу, а на улицу высыпал весь их старший класс.

Сёстры Шагаровы, обе светловолосые и сероглазые, как два весенних утра, реагировали на суету по-разному. Анна, старшая, с невозмутимым видом помогала Наденьке завязать платок на голове как можно аккуратнее. Надя же, румяная от ветра и волнения, порывисто оглядывалась. Её глаза блестели от предвкушения приключения, а не от холода.

Марина Быстрова, чьи тёмно-каштановые кудри тут же вырвались из-под касторовой[7] шляпки, весело щурилась. Она, казалось, не замечала ни грязи под ногами, ни промозглой мороси.