Елена Михалкова – Королевский аркан (страница 17)

Айнур обратила внимание, что каждый раз Валентина называет хозяев уважительно, полными именами.

– Здесь везде прослушка? – напрямик спросила она.

– Что? Нет, с чего ты взяла? Здесь и камер внутри нет. Если тебя взяли в дом, значит, доверяют. У нас однажды, давно еще, до Коли, была история: повар вышел из туалета – и сразу к плите. Гостья увидела, доложила Александру Ивановичу. Знаешь, сколько ему дали времени, чтобы собрать вещи?

– Нисколько, – подумав, сказала Айнур.

– Верно. Вышвырнули тут же. А вещи потом прислали, в мусорных пакетах. Повар, который руки после туалета не моет, – это свинья. Я надеюсь, ты чистоплотная девочка. – Она оглядела Айнур. – Я бы посоветовала тебе надеть рабочий комплект. Он в твоей комнате. Если ты здесь приживешься, Анастасия Геннадьевна может сделать послабление и разрешить носить свое.

Айнур догадалась, что на Валентине как раз и есть рабочий комплект. Он превращал ее в невидимку.

Это правильно, подумала она. Горничные и должны быть невидимыми. Как будто чистота появляется по мановению волшебной палочки.

Напоследок Валентина предупредила, чтобы Айнур была осторожна со статуэтками и вазами.

– Вокруг тебя вещи, которые стоят просто дорого и очень дорого, – сказала она. – На глаз ты их цену не определишь. Поэтому если Ирина отправит тебя, например, в гостиную, будь очень аккуратна. Понимаешь?

– Я буду очень стараться, – в третий раз заверила Айнур.

Для начала она повторила про себя полные имена. Чтобы, не дай бог, не оговориться.

Ирина Сергеевна Мукосеева. Просеют муку через сито, испекут пирог, и будет он румяный и пышный, как старшая горничная.

Валентина Тимуровна Романенко. Девушки о своих романах гадают на ромашках. Лепестки такие же смятые, как Валентина.

Николай Степанович Ким. Ким – он и есть Ким, тут и запоминать нечего.

Охранников, которых было двое, звали Бурдонов и Кривец. Они и выглядели соответствующе. Имен им, кажется, вовсе не полагалось. Почему-то именно сегодня они дежурили вдвоем, хотя обычно, как сказала Валя, в будке сидит кто-то один.

Перед входом в дом Айнур проверили ручным металлодетектором. Пока все выглядело традиционно. Пронести с собой телефон или камеру – смерти подобно. Убить не убьют, Александр Иванович Левашов – приличный человек, а не бандит, у него то ли пять, то ли шесть санаториев в Подмосковье и где-то на море… Но в одном из мест, где ей довелось работать, девчонке-уборщице сломали обе руки. Правда, та хозяйские шмотки мерила, включая нижнее белье, и селфи делала. Кривлялась перед зеркалом в пеньюаре, а фотки сразу выкладывала в соцсети. Ну и докривлялась: прослушала шаги охраны.

Оказывается, Гройс договорился, что каждый день ее будут оставлять в комнате самоубийцы одну. Узнав об этом, Айнур в очередной раз благословила старика и произнесла короткую молитву во здравие Михаила Степановича. Целый час – одна, в пустой маленькой келье!

Здесь было тихо. Вещи не голосили, не кидались в глаза. Правда, полка заставлена книгами, но корешки батлер обклеил желтоватой бумагой. Айнур восхитилась этой его идеей. Глупо, что он покончил с собой. Человек, догадавшийся сделать так, чтобы много разных книг пели одну ноту, заслуживал достойной смерти.

Ирина Мукосеева прошлась по комнатам, обдумывая, что лучше использовать.

Накануне хозяйка вдруг сказала небрежно, как бы между делом:

– Кстати, я тебе в помощницы взяла новую девочку. Завтра придет. – И рассмеялась, увидев ее лицо. – Ирочка, не ревнуй! Она не настоящая горничная. Ну то есть как… Настоящая, но это для прикрытия.

И рассказала, зачем на самом деле понадобилась «новая девочка».

Ирина ахала и повторяла: «Как вы это только придумали, Анастасия Геннадьевна, вы невероятная, защищаете своих близких, как медведица…» А про себя думала: это ж какие завихрения надо иметь в мозгу, чтобы так бояться покойника. Ее дядька повесился в сарае – и что с того? Лопаты теперь там не хранить?

Девка ей с первого взгляда не понравилась. Сначала Мукосеева уговаривала себя, что пару недель потерпеть – и всё. Но затем увидела, как та работает.

Ирина иногда позволяла себе халтурить. Не в кабинете хозяина, боже упаси, он мужчина придирчивый и строгий. Но хозяйка к чистоте не слишком внимательна. Пылинку на полу не разглядит, а если и разглядит, скандала из-за этого не устроит. По крайней мере, своей милой Ирочке.

Касимова вычистила ванную комнату и туалет за рекордно короткое время: даже вдвоем с Валей они возились бы дольше. Сразу перешла к столовой. Самое грязное место в доме, грязнее любой уборной, – кухня. Столовая – получше, но там и работа ответственнее. Айнур пробыла в столовой ровно час, ни минутой больше.

Мукосеева зашла и обомлела.

Оформитель намешал в интерьере дерево, металл и хрусталь. «Футуристический дизайн органично сочетается с памятью рода!» Под футуристическим дизайном подразумевалась раритетная духовка, которой пользовались очень редко: зачем, когда в кухне есть современный духовой шкаф.

От памяти рода Левашова пришла в восторг. Хрусталь у нее был не покупной, а унаследованный: натурально из бабушкиного серванта. Но все эти рюмки, вазы, штофы, фужеры, графины, икорницы, конфетницы и салатники в форме ладьи расставлены были на открытых поверхностях. «В них станут преломляться солнечные лучи и отзываться в душе самыми теплыми детскими воспоминаниями», – поэтично сказал оформитель.

Чтоб у тебя самого что-нибудь переломилось.

Дорогие фарфоровые сервизы хранились в застекленных шкафах-витринах. А вот хрусталь красовался на деревянных полках сложной формы. Красиво, что и говорить. Но протирать всю эту красоту… Мукосеева при любой возможности старалась перевалить уборку столовой на Валентину. Та старалась. Но даже при ее добросовестности вся эта узорчатая память рода блистала и сверкала только несколько дней после чистки.

Когда Айнур сказала, что закончила, Ирина мысленно усмехнулась. Ага, конечно. С хрусталем возни минут на сорок. Много ль ты намыла за оставшиеся двадцать, корова узбекская?

Она вошла в столовую и ахнула.

В помещении можно было оперировать.

Духовка выглядела так, словно ее утром доставили от производителя и только что сняли защитную пленку. Затирка между плитками из желтоватой стала белой. Эта картина неожиданно вызвала в памяти неуместное да и неприятное воспоминание о бабке Мукосеевой, когда та, маразматичка старая, вдруг решила шикануть и на все скопленные за жизнь средства вместо старых зубов вставила искусственные, белоснежные. Ирина рассчитывала, что деньги отойдут ей, когда старуха отдаст богу душу. И с тех пор каждый раз на семейных встречах смотрела с ненавистью в бабкин рот, в котором бессмысленно упокоилось полмашины.

Хрусталь дробил солнечные лучи и рассылал прозрачное золото на потолок и стены. Мукосеева была поражена не меньше Золушкиной мачехи, вернувшейся с бала и обнаружившей, что огромная неподъемная работа каким-то образом оказалась выполнена, и выполнена безупречно.

– Ах ты ду-у-ура, – с фальшивым сочувствием сказала она, качая головой. – Что ж ты наделала! Ты ж столовую убила, кретинка.

Однако кретинка тихим своим голоском разъяснила, что использовала только разрешенные средства. А хрусталь и вовсе отмывала по собственной методе, которой ее еще бабушка научила.

«Где тебя научили, коза непромытая? В ауле, что ли?» – чуть не заорала Мукосеева. Но вошла Валентина, восхитилась, и пришлось хвалить козу вместе с ней.

Ох, как нехорошо.

Мукосеева любила выражение «всеми фибрами души». Услышала она его от покойного Селиванова. Батлер употреблял фибры в ироническом смысле, но она вполне всерьез прочувствовала, что эти фибры у нее тоже имеются, тонкие, серебряные, как струны. Всеми фибрами Ирина чувствовала, что от девки нужно избавиться. Левашова, допустим, не заметит разницы между вчерашней уборкой и сегодняшней. А вот Александр Иванович, в отличие от жены, человек экономный. Обычно ведь как: кто умеет зарабатывать, тот умеет и считать. При скорости и качестве работы новой горничной хозяин быстро сообразит, что проще оставить одну козу, чем их обеих.

Масла в огонь подлила Валентина, шепнув Ирине на ухо: «Где, интересно, такое сокровище отыскалось?»

В мешок бы это сокровище да в омут. Не дай бог, она еще и массажи научится делать. У этих восточных девок руки мягкие, умелые. Тихой сапой вотрется в доверие к хозяйке, вытеснит Ирочку из сердца Анастасии Геннадьевны. Явно ведь этого и добивается.

К хозяйке Ирина испытывала временами почти материнскую жалость. Левашова представлялась ей чем-то вроде безупречной серебристой капсулы, заброшенной в наш грязный мир из будущего. Но при попытке заглянуть в эту капсулу внутри почему-то обнаруживалось не послание потомков, не загадочный механизм, не вечное сияние чистого разума, а суета и бессмысленное мельтешение мотыльков вокруг замызганной лампы. Бяк, бяк! Мукосеева, не разбиравшаяся в живописи и в своих художественных предпочтениях застрявшая где-то среди медведей в сосновом бору, ясно понимала, что картины ее хозяйки – мазня, и Анастасия Геннадьевна художницей только притворяется. «Ну, зато прикидывается отлично, лучше, чем рисует, – с гордостью за Левашову думала Ирина. – Хоть в чем-то у нее талант».

Однако потакать затее собрать негативную энергию она не будет. Надо эту дурь выбить из хозяйки. И сделать это прежде, чем чернявая коза обживется. Чем дольше она здесь, тем сильнее Анастасия Геннадьевна будет съезжать с катушек.