Елена Михалкова – Королевский аркан (страница 16)

– Кр-р-рутись! Кр-р-рутись!

– Я тебе голову сейчас откручу!

Маевский, который чувствовал себя так, словно ему голову открутили накануне и всю ночь набивали об стенку, не выдержал:

– Простите, Михаил Степанович, я кофе сварю. Думаю, за Айнур сегодня ехать бессмысленно.

Глава четвертая

Загородный дом у Левашовых был приличный, не поспоришь. Но Айнур видала дома и побогаче. Однажды ей довелось работать у очень набожного человека, который жил, считай, собственным селом: на территории было три десятка строений разнообразного назначения, магазин, конюшня, своя церковь, тренажерный зал и бассейн, причем с чашей на сто метров, а не на двадцать, как у некоторых, которые деньги считают.

В этом бассейне набожного человека и утопили.

Но об этом Айнур вспоминать не любила.

Она вообще не любила вспоминать. Мыслями о прошлом тешатся одни старики, страдальцы и поэты. Лишь иногда, перед сном, позволяла себе приоткрыть маленькую дверцу и увидеть в щелочку белесое солнце, расползающееся по небу, жесткую, как щетина, высохшую траву, воздух, звенящий от зноя. Когда говорят, что воздух звенит, не представляют, что это на самом деле за звук. Он льется сквозь тебя, как солнечный свет сквозь стекло. И ты звенишь.

Только раз Айнур смогла испытать схожее переживание.

Михаил Степанович попросил сопровождать его вечером на концерт. Айнур вопросов не задавала: на концерт так на концерт. Приготовилась, что будет тоска.

Первые десять минут она действительно томилась, разглядывала музыкантов. А потом за фортепиано сел пожилой бесцветный мужчина с массивной головой и сразу заиграл…

Она оцепенела. Снова отец нес ее, маленькую, на плече, одуряюще пахла разогретая трава, взмывал и падал стрекочущий хор кузнечиков, а невдалеке пасся табун, и одна лошадь, гнедая в рыжину, всё поднимала голову, смотрела на Айнур и перебирала тонкими, как струны, ногами.

Айнур не могла сказать, сколько длилось выступление. Когда настала тишина, ей показалось, что у нее в голове что-то лопнуло. Что она оглохла и больше не услышит ни звука, и это милость божья: лишить человека слуха, чтобы последним впечатлением стала такая музыка.

Но тут зал взорвался аплодисментами, и она осознала себя в кресле, вцепившейся в подлокотники. Словно ее из космоса закрутило и швырнуло обратно в душный зал. По щекам текло, и по шее текло, и даже кружевной воротник блузки, подаренной Михаилом Степановичем, оказался мокрым насквозь.

Больше Айнур с Гройсом не ходила в консерваторию. Сколько тот ни приглашал, отказывалась наотрез. Когда Михаил Степанович попросил объяснений, Айнур не стала говорить, что у нее сердце разорвется, а просто ответила, что музыка ей не нравится и с надушенными старухами вокруг перебор.

– Айнур? Чо за имя? Ты татарка, что ли?

– Я уйгурка, – застенчиво улыбнулась Айнур.

Ей нужно расположить к себе этих людей. Значит, улыбаемся и краснеем.

– Уйгурка? Из Уйгурии, значит? Это где такая страна?

Женщина лет сорока с цепкими голубыми глазами навыкате бесцеремонно разглядывала девушку. Пощупала рукав ее вышитой туники, словно приценивалась. Обошла кругом, качая головой.

– Это не страна, Ира, это область, – вмешалась вторая женщина, сидевшая за столом.

Бледная, глаза темные, провалившиеся, – болеет, что ли? Волосы убраны под серый платок. Цвет этот ей совсем не шел, как не шла и хлопковая черная блуза, застегнутая под горло.

– Мы жили в Казахстане, – объяснила Айнур. – Потом с семьей переехали в Москву.

– Понятное дело, все в Москву лезут, – бойко закивала голубоглазая.

– Из Челябинска, например, – непонятно дополнила бледная.

Ирина посмотрела на нее без всякой приязни.

– Пока мы без батлера, я здесь за старшую, – обернулась она к девушке. – Инструкции тебе выдам. Клювом не щелкай! Повторять не разбегусь. Работала раньше?

– В отелях только, – соврала Айнур.

– Здесь тебе не отель, – отрезала та. – Порядки другие. Налажаешь – сразу пинком под зад.

– Тебя Анастасия Геннадьевна наняла? – вступила бледная, и снова Айнур показалось, что этот простой вопрос сбил с Ирины спесь.

Она закивала. Ее действительно сначала проводили к хозяйке дома. Сказочно прекрасная женщина, как модели с обложек журналов. Лицо точеное, глаза зеленые, волосы золотые. Раньше Айнур все женщины с золотыми волосами казались красивыми. Пахло от хозяйки райскими садами и немножко ванилью.

Левашова пристально, не скрываясь, рассматривала Айнур, брала за руки и называла деточкой. Голос певучий, улыбается, а в глубине зеленых глаз прячется что-то острое, словно колючая тварь на дне морском. Потом она отправила Айнур в Синий дом, который оказался зеленым, и сказала, что Ирочка ей все объяснит, а пока можно идти в кухню, у горничных как раз обед.

Кому Ирочка, а кому Ирина Сергеевна Мукосеева. Гладкая тетка, фигуристая, плотная. Черные кудри забраны в высокий хвост. Одета просто: белая футболка, синие штаны, но футболка не мешком, а в облипку. Талия тонкая, осиная, а бедра широкие, и задница формой на репку похожа.

А вот руки у Ирины были изящные. Ногти длинные, ровные, покрыты жемчужно-розовым лаком.

Бледную женщину звали Валентиной. «Просто Валя», – представилась она. «А чего это ты демократию разводишь, Валентина Тимуровна? – удивилась Мукосеева. – Ты для того, что ли, сракой кверху тут ползаешь с утра до ночи, чтобы всякие сикильдявки тебя Валькой кликали, как собачонку? – И, обернувшись к Айнур, сказала с ухмылкой: – Зови ее госпожа Романенко, ясно тебе?»

Валентина в спор вступать не стала, сказала только: «Уймись, Ир. Дедовщины нам еще не хватало после всего, что случилось». – «Насчет дедовщины не знаю, а порядок должен быть!»

Может, и разгорелась бы ссора, но тут от дверей спросили неглубоким баском:

– Прием и обучение новобранцев? Приятного, кстати, аппетита, девушки.

– Здравствуйте, – шепнула Айнур.

Кореец. Невысокий, коренастый, с круглой, как кастрюля, наголо обритой головой. «На хирурга похож», – подумала она. В высоту и в ширину одинаковой длины. Лицо плоское, дружелюбное.

– Это наш повар, – сказала Валя. – Коля Ким.

– Для тебя – Николай Степанович, – процедила Ирина.

Коля Ким от отчества тоже отказался, спросил, как зовут новенькую и какие на нее возложили обязанности.

– Нам в помощь выдана, – пожаловалась Ирина. – Как будто мы сами не справляемся!

– Ну, если бы мне помощника дали, я бы возражать не стал. Ладно, девушки, успехов в труде!

Он помахал рукой на прощанье. Левое запястье плотно обхватывали четыре браслета: три черных, один ярко-голубой.

Вопреки обещанию Мукосеевой, инструктировала девушку Валентина.

– Не обращай внимания на Ирину, – сказала она, когда они остались одни. – Она человек бойкий, с активной жизненной позицией. Но в глубине души незлой.

«Пока до той глубины души доберешься, весь измажешься», – мысленно возразила Айнур. Вслух заверила, что не обижается.

– Телефон тебе каждое утро перед работой нужно сдавать на пункт охраны. Наверное, не нужно объяснять, что если застанут с другим телефоном в доме, тебя не просто выставят, а будут последствия. Какие – не знаю, у нас прецедентов не было. Но проверять не советую. Пойдем, покажу, с чего ты начнешь. – Она выставила перед Айнур батарею моющих средств. – Закономерность такая: чем темнее флакон, тем ядренее то, что в него налито. Если возьмешь этот черный, разъест и стеклокерамику, и металл. У нас половина кухонной техники из металла. Для нее – только светлая бутыль. Теперь пойдем, покажу твой фронт работы. Начинаешь с санузлов. Туалеты, душевые кабины, ванны. Помыла – перчатки выкинула. Затем – кухня. Если хорошо себя зарекомендуешь, тебя поставят на хозяйские спальни.

– Как Ирину Сергеевну? – наивно спросила Айнур.

Валентина покачала головой:

– Ты учти, она – не просто старшая горничная. Анастасия Геннадьевна ее любит. Ирина делает ей укладки, маникюр, может даже лицо нарисовать при необходимости… ну, мейкап, понимаешь? Массаж опять-таки. Она больше камеристка, чем горничная. Знаешь такое слово – камеристка?

– В книжке читала, – кивнула Айнур. – «Три мушкетера».

– У нас сейчас всё немного наперекосяк, – продолжала Валентина, – потому что нет батлера. Раньше он отдавал распоряжения, а теперь мы сами за всё отвечаем. Но я думаю, ты сориентируешься. Если сомневаешься, лучше спроси меня. Есть три правила: стирка – полностью на Ирине. Анастасия Геннадьевна не любит, когда трогают ее личные вещи.

– А если мне нужно в ванной сделать уборку, а на полу белье валяется? Можно взять и положить в бак?

– Хороший вопрос, молодец. Можно. Правило второе: все предметы после твоей уборки должны стоять на прежних местах. Я не про мусор, понятное дело. Ты поняла, Айнур? Мыльница – справа, а не слева. Ирригатор – на полке, а не перед зеркалом.

– Я постараюсь.

– Третье правило: чистящие порошки с запахом в хозяйских помещениях не использовать. В санузлах – тем более.

– А как же запах чистоты? – вырвалось у Айнур.

Валентина посмотрела на нее внимательнее.

– Это нынче горничных в отелях такому учат? Да, после твоей уборки должен оставаться запах чистоты, ты права. Поэтому есть одна хитрость. – Она поднялась и сняла с полки зеленый флакон с распылителем. – В каждой комнате, которую ты обработала, побрызгай этой штуковиной. Обычный освежитель, но запах у него стойкий и приятный. Анастасии Геннадьевне и Александру Ивановичу очень нравится.