Елена Мельникова – Ямово и его легенды. Повести и рассказы (страница 6)
– Аня, ты куда? Аня, хватит, вернись… – но она перестала мне отвечать.
Я не знаю, сколько времени прошло. Я плакала и размышляла, что скажу отцу Андрею о пропаже его дочери. Он, как всегда смиренно, выслушает меня, помолится и наверно, скажет, что на все воля Господа…
Наконец, когда я уже отчаялась вновь увидеть Анну, она вернулась.
– Это бункер какой-то. Здесь Ванюшка часто бывал. Я шла и шла, пока не обнаружила завал. Там рухнула стена… Но запаха смерти я не чувствую. Он и правда жив… Видать, когда завалило выход, его здесь не было.
Анна стала подниматься наверх, и я вздохнула с облегчением. Пора было возвращаться домой.
Хотя прямых доказательств существования человека-волка мы не нашли, я была уверена: Ванюшка действительно доживал свой век в обличье зверя. Откуда я это знала? Я это просто чувствовала. Наверно, Ямово и во мне открыло способность не видеть, а чувствовать правду. Чувствовать душою.
Проводив Анну до дома, я села писать последнюю главу своего романа. Я знала, как умрет мой герой: он умрет в погребе собственного дома, вдали от человека и зверя, одинокий и отвергнутый двумя мирами – миром волков и миром людей.
Быть может, и Ванюшка выбрал бы такую смерть, кто знает. Только та потайная лазейка, ведущая с улицы в погреб, привела в тупик. Иногда вернуться к прежней жизни невозможно. Иногда воспоминания – это все, что остается…
Я больше никогда не была в том домике. Я видела, как его сносили. Теперь на месте Ямово – коттеджный поселок. А по ночам там слышится не волчий вой, а музыка, льющаяся из окон домов новых людей.
Той ночью меня разбудила необыкновенная тишина. Молчали птицы, молчали деревья и травы. Я выглянула в окно: над землей застыл туман, и пахло гарью. Я оделась и вышла на улицу. Возле моей калитки стояла Анна, кутаясь в старую материну шаль. Она посмотрела на меня невидящими глазами и захохотала.
– Пойдем со мной бродить, – прошептала я, обнимая девушку за плечи. – Тебе холодно, ты замерзла.
Она высвободилась из моих объятий и побежала в сторону своего дома.
Где-то хлопнула калитка, послышались крики. Я стояла, ослепшая от белизны, еще не понимая, что произошло, но уже предчувствуя недоброе. Странный ненавязчивый гул поднимался над Ямово, словно кто-то запустил враз несколько компьютеров. Я двинулась наугад, продираясь сквозь липкий белый туман, вслушиваясь в гудение, крики, улавливая тающий где-то вдалеке дикий смех больной Анны.
– Пожар, пожар, горим!.. – раздалось где-то совсем близко.
Я вышла к реке и ослепла от яркого пламени, который красной зарей полыхал над горой Шайтан. Маленькая церковь, которую отец Андрей так усердно восстанавливал год за годом, обивая пороги разных кабинетов, выкраивая из собственного скудного бюджета средства на ее строительство, прося и умоляя о помощи власть и деньги имущих – теперь эта церковь сгорала в огне. Я видела, как сельчане, обезумев от страха и отчаяния, пытались потушить огонь землей и водой, но все было напрасно. Когда из города подоспела пожарная машина, было уже слишком поздно. Над пепелищем повисло смердящее облако, венчая черные развалины еще недавно сияющих белизной, свежевыкрашенных стен.
Разошлись сельчане, унесли с собой ведра. Только отец Андрей в разорванной, обгоревшей одежде, с черным лицом и плачущими глазами, продолжал стоять возле своего погибшего детища. Потом он упал на колени и зарыдал. Он рыдал над своими несбывшимися мечтами, своими напрасными трудами, над Ямово, никак не желающим подняться из мрака навстречу свету веры, любви и добра, и над своей жизнью, которая была положена служению этим неблагодарным жителям и которая, вместе с маленьким храмом, теперь оказалась поругана, сожжена, уничтожена. Теперь уже – окончательно.
Прибежала Полинка, его младшая дочка, села на выжженную землю и заревела из солидарности, но отец Андрей даже не заметил ее.
Я отправилась к Анне. Меня встретила ее мать, издерганная постоянными проблемами и безденежьем женщина.
– Видно, теперь уж мы уедем, – тихо сказала она мне, и я поняла, что уехать – ее мечта, далекая и казавшаяся много лет несбыточной. – Пропади все пропадом. Здесь трудно что-то созидать. И кто мог это сделать? Ведь все же свои. Каждый в Ямово старался батюшке помогать. Кто спалил наш храм? Кому это нужно? Мой муж никому ничего худого не делал, какая глупая месть, какие глупые люди… Прав наш старый Кузьма – здесь нечистая сила повсюду…
– Где Анна? – спросила я дрожащим голосом.
– Не знаю… Спит, – пожала плечами попадья. – Ей в последнее время снова хуже. Она почти не разговаривает с нами и из комнаты своей не выходит. Вот и сегодня… отдыхает. Даже кушать не выходила.
Я пристально посмотрела ей в глаза – но женщина с каменным лицом устало вглядывалась в окно, ожидая своего супруга и маленькую дочь.
Я вбежала в комнату Анны – там, как обычно, повсюду были расставлены свечи, пахло миром, ладаном и воском. Анна лежала на расправленной постели и, улыбаясь, глядела в потолок.
– Что ты наделала, Анечка, как ты могла? – прошептала я, задыхаясь. – Это же твой родной отец, ты понимаешь, что погубила его?
– Моя жизнь тоже загублена, пожалей и меня, – ответила мне Анна весело и, к ужасу моему, вполне здраво. – А ты думала, это духи поджигают церковь? Ну и дурочка ты…
– Зачем? – не отставала я.
– Мне нравятся пожары, – отвечала Анна со смехом.
– Ты действительно больна… – Я отшатнулась от ее постели, мне стало страшно.
– Так говорят все, даже врачи.
– Но почему церковь? Ведь твой отец…
– Потому что это единственная возможность уехать из этих проклятых мест, – прервала она мои расспросы и села на кровати. – Теперь, когда мой отец остался без работы (ты же понимаешь, что в этот раз церковь сгорела дотла и восстанавливать нечего), мы уедем в другое село или даже город. Мы будем жить как все нормальные люди… Недавно мне явился ангел. Он сказал, что я излечусь, когда уеду из Ямово. Здесь все напоминает мне о моих братьях. Я вижу их постоянно, их души бродят в этих местах. Я уеду – и тогда они перестанут мне мерещиться. Все очень просто…
– Анна, скажи мне, что случилось с твоими братьями? Это ты их убила?
Она взглянула на меня, лицо ее перекосилось, и Анна заплакала, ничего мне не ответив.
Я невольно смягчилась, присела рядом с нею, стала гладить ее по голове. Тема ее братьев для всех была табу. При каждом упоминании о погибших мальчиках с Анной случалась истерика, она рыдала, билась в конвульсиях и могла потерять сознание. Жалость к ней пересилила мое негодование. Я забывала, что она – больной человек.
«Наконец они уедут из Ямово, и Анна, возможно, будет показана первоклассным врачам, ей помогут, а может даже вылечат», – размышляла я, утешая сама себя.
Я решила, что никому не выдам ее страшную тайну.
Но мне стало не по себе, когда, глядя мне, уходящей, вслед, Анна тихо сказала:
– Не представляешь, как мне хотелось бы все здесь разрушить…
Когда зацвели первые гладиолусы и начались обильные звездопады, в Ямово вернулась Сентябрина. В последние месяцы она звонила родным, уверяла, что у нее все прекрасно, и только Темень, рассказывая мне, признавался, что голосок ее печален и тих.
Ее возвращение напоминало то, первое: накрытый стол в родительском доме, гуляния родственников и соседей, вишневая настойка и песни под гармонь, что не смолкали до самого утра.
Она похудела и будто даже помолодела, только глаза из-под густой челки глядели жестко и сурово. В них уже не было того мягкого звездного блеска и ласковости. Она не улыбалась и сторонилась матери, которая на радостях все норовила обнять свою дочь.
– Пойдем бродить, мне тошно от всего, – тихо произнесла она, и мы отправились к реке.
Она молчала, опустив голову, и только ежилась от холода. Я предложила ей сигарету, но она лишь отрицательно мотнула головой. Мы спустились к воде, над которой сгущался легкий дымок тумана, и присели на корточки.
– А здесь ничего не изменилось, – сказала она горько и громко. – О чем это я… Здесь сто лет все будет так же… Мы умираем, а Ямово питается нашей кровью и живет себе… И никак не отпускает свои бедные жертвы… Вот и братик мой любимый… Обрел, я вижу, надежду, как будто не знает, что и он погибнет, как все мы, очень скоро…
– Что ты?.. – испугалась я и прижала Сентябрину к себе. – Все мы будем жить долго, ничего плохого с нами не случится, выкинь эти мысли.
– В твоем голосе столько страха и боли, – безжалостно заявила она. – Ты знаешь, что я права.
– Почему ты приехала одна? – задала я мучавший меня вопрос, хотя уже предчувствовала ответ. – Где же Маленький ангел?
– Маленький ангел? – переспросила она и засмеялась невесело. – Ты, наверно, забыла. Маленький ангел умер. Умер здесь, в Ямово. Я уезжала не с Маленьким ангелом, а с человеком, обычным человеком, запутавшимся, обиженным, обозленным. Я любила его, да я и сейчас его люблю…
Их жизнь в большом городе поначалу складывалась удачно. Сентябрина устроилась работать секретарем в офис одной строительной фирмы, а Никита – в ту же организацию личным водителем на дорогой автомобиль. Директор – тридцатилетняя женщина – убедившись, что ее заместители великолепно выполняют всю работу сами, так что ее вмешательство в дела оказывается вовсе необязательным, большую часть дня разъезжала по магазинам, салонам красоты, подружкам и кафе.