Елена Мельникова – Ямово и его легенды. Повести и рассказы (страница 4)
Все-таки «ведьмин корень» сделал свое дело. После пяти лет болезни Темень пошел на поправку.
Я прибежала к бабке Аксинье с дорогими подарками. Да что там… Я готова была отдать ей все, что у меня было! Но она встретила меня сурово:
– Ишь, чего придумала. – Она решительно отодвинула мои свертки. – Не надо мне ничего. Меня ведьмой называют, и пусть… Но никому я худого не делала ничего. Мой удел – лечить, а не калечить. Все мои родственники по материнской линии были целителями, и этот дар переняла я от них. И мать моя, и бабка помогали людям чем могли, просто так, от чистого сердца. И мне наказали: никогда не брать ни денег, ни подношений за работу. Иначе этот дар пропадет. Вот так-то, деточка. Лучше молись за своего друга, а я каждый день молюсь за всех нас…
– Погадай мне, бабушка, – попросила я, прослезившись. – Помнишь, ты мне говорила: все напрасно, судьбу не изменишь. И вот ему стало лучше. Я верю, еще не все потеряно.
Она взглянула на меня страдальчески, вздохнула и вынула колоду засаленных карт, которые всегда носила при себе. На каждое гадание у бабки Аксиньи была своя колода: обычные (игральные) из 36-ти, цыганские, Таро…
– Родовое проклятие на твоем парне, – тихо проговорила она, тасуя колоду. – Прокляли Макарку, а с ним – и весь род по мужской линии. Отец-то Артема, Николай, тоже ко мне хаживает частенько – ноги у него болят. А дед его в войну ноги потерял. Думаешь, случайность? Нет, девонька, ничего случайного не бывает. Оно, конечно, проклятие-то, не вечно. Закажи в церкви молебен за здоровье Артема и Макарки. И скажи ему, своему милому, чтоб мысли его и поступки по возможности только добрые были.
– Как же… – протянула я с горечью. – Он о смерти только и говорит. А так он добрый, – добавила я. – Помните, он еще до болезни всех животных бездомных домой нес, сам лечил, кормил, выхаживал… Мы вместе скворечники по весне мастерили…
– А ты, красавица, попробуй этим и занять его сейчас. Хоть кошку, хоть собаку принеси ему. Авось, и отвлечется от тяжелых дум. Сердце свое раскроет. Через любовь возможно исцеление, к человеку ли, к животному. А боль, она эгоистом человека делает.
Она была мудрой, эта старая бабка Аксинья. Не имея никакого образования, она прекрасно лечила и была тонким психологом, умела вселять надежду в людей. Она же могла и убить словом. Дед Кузьма рассказывал, что, поссорившись однажды со своей соседкой, бабка Аксинья в сердцах выкрикнула: «Да чтоб куры твои все повымерли!». В течение месяца у соседки пали не только куры, но и несколько овец и корова, а сама женщина слегла в больницу с инфарктом. Бабка Аксинья объясняла односельчанам: «Слово-то мое крепко. И не хочу, да ранит. Разве ж я замышляла столько зла? Я припугнуть ее хотела. Чтоб ведьмой меня не кликала. Я ведь знаю, она с могил землю носит, к моим воротам подсыпает. Хочет меня со свету сжить. А я все равно плохого ей не желаю. Не таковская я».
Что-то пошептав, бабка Аксинья разложила аккуратно карты и снова посмотрела мне в лицо с жалостью.
– На него я загадала, – объясняла она. – И смотри, что выходит. Мысли его – все о тебе. И сердце свое к твоим ногам ложит. Любит, значит. А вот, гляди, червовая дама какая-то к нему с путью, с разговором, сердечно. А он ее в ногах топчет. Есть кто на примете?
Я только плечами пожала. Какая такая дама?
– А вот, смотри, страшные карты – девятка пиковая с бубновой шестеркой. Болезнь или даже смерть. И шестерка пик – дорожка дальняя. Не пускай его никуда, не давай ему ни шагу сделать. Потому как в дороге с ним худое и может случиться.
– Хорошо, бабушка. Только дорога-то у него, если и бывает, то не дальняя. Так, погуляю с ним в саду или возле дома – и обратно.
– Мое дело – предупредить, девонька.
Вернувшись домой, я записала в блокнотик бабкины предсказания, записала и забыла. Не верила я, откровенно говоря, в «червовую даму», посягающую на любовь Теменя.
Я часто захаживала к ней в гости. В маленьком домике бабки Аксиньи, где постоянно пахло пирогами и засушенными травами, связками висевшими под кухонным потолком, где всегда было чисто и светло, я отдыхала душою… «Ведьма» – а на деле одинокая, добрая, мудрая женщина – поила меня чаем с шиповником и рассказывала о своем житье-бытье. Мало-помалу она стала делиться со мной секретами. «Девка ты умная, в жизни не пропадешь, да и сердце у тебя золотое, – призналась она как-то. – А я стара уже, вот помру скоро, и все, что я знаю и умею, пропадет зря. Давай я тебя кой-чему научу. Только будь осторожна. Не забывай, что, получив новое знание, что-то другое можешь потерять. Во все времена знахари и колдуньи были одинокими. Все зараз человеку не дается…». Она многому меня научила – читать карты, заговаривать некоторые болезни, рассказала, как всегда быть любимой и желанной для мужчины…
Со временем даже огромный черный кот бабки Аксиньи стал относиться ко мне более ласково, чем прежде, – он уже не смотрел на меня со злым прищуром, не дергал нервно хвостом в ответ на мои «кс-кс», а садился у ног и иногда, видимо в минуты особого расположения, даже вспрыгивал на колени и тихо всхрапывал во сне, как человек.
…Я была в городе, когда умерла бабка Аксинья. Весть о ее кончине заставила меня все бросить и вновь приехать в Ямово. На похоронах были лишь несколько односельчан – семья Теменя, отец Андрей да какие-то неразговорчивые старушки. Помню, на поминках я, глядя в суровые лица собравшихся, пыталась рассказать, как добра была эта женщина, как незаслуженно считали ее ведьмой, как много она сделала для меня и для моего Теменя… и расплакалась навзрыд.
Поговаривали, что умерла она странно, что еще накануне видели, как ходила она за водой, бодрая, здоровая. А на другую ночь якобы видели яркий свет над ее избой. Прибежали, опасаясь пожара, вошли в незапертые ворота и застали ее мертвой в своей постели. Так и осталась эта смерть загадкой, но все были уверены в одном – без колдовства и наведения порчи здесь не обошлось. Как знать… Много было у нее врагов.
Толстый черный кот перекочевал к Теменю – я вспомнила добрый совет бабки Аксиньи: «Хоть кошку, хоть собаку принеси ему…». Темень был счастлив. Думаю, и кот – тоже. Он раздобрел и целыми днями спал на батарее в его комнате. Иногда он привычно всхрапывал во сне, и мы с Теменем, переглянувшись, начинали смеяться.
Многие советы бабки Аксиньи пригодились мне в жизни. А наши разговоры по душам накрепко врезались в память. В минуты отчаяния, когда и карты, и мои сны говорили мне о надвигающейся беде, я вспоминала ее слова: «Дурное предсказание – еще не приговор. То, что ты читаешь в картах, – самый возможный вариант развития событий. Но – не единственный! Все можно изменить, была бы воля…».
Та зима выдалась лютой. Я доживала в Ямово последние месяцы, но еще не знала об этом, и на душе, как обычно перед бурей, было тихо, бестревожно. Я писала роман о человеке-волке, который очень страдал от своей раздвоенности и никак не мог решить, что ему ближе, – звериный облик, дающий свободу и одиночество, или обычная человеческая жизнь, в которой он – преуспевающий бизнесмен и любящий муж.
Признаться, писалось мне легко. Иногда я засыпала, опустив голову на тетрадь, и во сне видела и своего героя, и его дальнейшую судьбу, будто это был мой хороший знакомый. К тому моменту я уже поняла: созданный силой воображения персонаж в один прекрасный миг начинает жить своей жизнью и моей воле подчиняется не всегда. Может ли он, к примеру, ударить своего обидчика, если так усердно, страницу за страницей, я внушаю читателю, что герой мой – человек апатичный, робкий и мягкий? Это выглядело бы фальшиво…
Единственное, что мне никак не удавалось, – это сцена его смерти. Мне отчего-то представлялось, что он обязательно должен умереть в конце романа, как и подобает человеку (путь даже получеловеку), завершившему все земные дела, нашедшему свое предназначение и смысл существования.
Я размышляла об этом дни напролет, и мои друзья пытались мне помочь, предлагая различные варианты последней сцены. Но это были их истории, и мозаика чужих мыслей в моей голове не складывалась воедино; я видела все смутно, неярко и даже не пыталась переложить эти истории на бумагу.
Идеи почти всех моих повестей и романов рождались в Ямово. Сама атмосфера села, мрачная, таинственная, располагала к раздумьям и творчеству. Каждая поляна в лесу, каждая заброшенная избушка имели свою историю и многое, вероятно, могли бы поведать…
Мое произведение о человеке-волке стало отражением последних событий, развернувшихся в Ямово.
Сельчане жестоко страдали от этого зверя, особенно в конце зимы – начале весны, когда, изнуренные голодом, волки подходили к самому жилью и совершали набеги на телятники и курятники. Мужчин в Ямово осталось немного, отстреливать зверя было некому, да и не приносило это особого урона волчьим стаям – слишком много водилось их в здешних местах.
Иногда мы жгли по ночам костры, отпугивая хищников, – это было, пожалуй, единственным спасением. И становилось жутко, когда всего в нескольких метрах от нас, в ближайшем ельнике, раздавался их унылый, леденящий душу вой.
Сама природа в ту зиму была против нас: в феврале нещадно мело, и каждое утро, прежде чем выйти из дому, приходилось сначала откапывать ворота и расчищать тропинку.