Елена Мельникова – Эльдер 2. Тень за плечом (страница 2)

Я попыталась на секунду приподняться в стременах, как меня учили, чтобы разгрузить бёдра, и тут же поняла, что моё тело воспринимает эту идею как прямую угрозу.

— Юлли, ты снова хмуришься, — произнёс Дуб, даже не оборачиваясь.

Как он это делает? У него что, глаза на затылке?

— Я не хмурюсь, — отозвалась я, пытаясь выпрямить спину. — Я анализирую состояние своих активов. Активы в глубоком минусе, Дуб. Мои ноги, кажется, решили, что теперь принадлежат Чернявке, а спина ведёт себя так, будто всю ночь таскала мешки с камнями, а потом ещё пыталась изящно освоить верховую езду.

Осторожно поведя плечами, попыталась снять напряжение и тут же поймала тупую, тягучую боль под кожей, поэтому просто перехватила поводья поудобнее. Где же этот легендарный запас сил? Кровь вампиров во мне течёт, а долгожданной лёгкости не прибавилось. Словно мне передали права на владение огромным домом, но случайно забыли вручить ключи от самого важного помещения — того, где хранится выносливость.

— Дуб, — позвала я, не меняя темпа, — а где в моём наследстве кнопка «я в седле и мне нормально»?

— Такой кнопки не дают, — спокойно сказал он. — Это на худший случай.

— То есть моя кровь включается строго по расписанию: «сначала страдай, потом пригодишься», — пробормотала я.

— Примерно так, — отозвался орк, и по голосу я услышала: он почти улыбается.

Гранит под ним шёл мощно и ровно, словно не замечая ни веса всадника, ни тюков с поклажей.

— Тяжело в учении — легко в походе, — добавил Дуб.

— Я говорила «в бою», а не в пытке седлом! — буркнула я, перехватывая поводья.

Каждая неровность дороги отзывалась в спине и ногах с таким усердием, что вера в собственные скрытые таланты осталась где-то в легендах.

Юнона, напротив, словно расцвела. Дорога действовала на неё лучше любого лекарства. Она сидела в седле Вьюнка с таким видом, будто была создана именно для этого: глаза широко распахнуты, спина прямая, внимание — во всё сразу. Юна показывала, указывала, складывала пальцы в быстрые, точные жесты, и иногда казалось, что ей вовсе не нужны слова, чтобы быть услышанной.

Но самым странным было не это. Ещё вчера я заметила, что наш маленький отряд никогда не бывает один. Сначала это была белка — огненно-рыжая, с пушистым хвостом. Она проскакала по веткам над нами добрую милю, перепрыгивая с дерева на дерево и не сводя своих любопытных глаз-бусинок с Юны. Потом появился заяц. Он сидел прямо на тропе, шевеля ушами, и не бросился наутёк, даже когда Гранит почти наступил на его тень.

Сегодня нас сопровождала стайка мелких птиц. Они кружили над Вьюнком, то и дело пикируя к самому плечу сестры, словно надеялись расслышать её безмолвный шепот. Юнона достала из сумки остаток сухого яблока, разломила его пополам и подняла ладонь. Птицы не бросились жадно, они зависли рядом — осторожно, как возле чего-то важного. Юна показала им знак на Тихом языке: «можно», и только тогда одна синица осмелилась сесть ей на запястье.

— Дуб, — позвала я тихо, — как думаешь, не слишком ли местная фауна проявляет к нам… избыточный интерес?

Орк придержал Гранита, дожидаясь, пока я поравняюсь с ним. Он посмотрел на Юнону, которая в этот момент протягивала ладонь к любопытной синице, и его лицо стало серьёзным.

— Животные чувствуют чистоту и силу без угрозы. Для них твоя сестра — как лесной родник.

Я промолчала, но внутри кольнула тревога. В мире, где за каждым необычным даром охотятся виконты и фанатики, быть «лесным родником» — это не только красиво, но и чертовски опасно.

Вечером, когда мы остановились на привал у небольшого ручья, я наконец смогла сползти с Чернявки. Ноги подогнулись, и, если бы не вовремя подставленное плечо Дуба, я бы эффектно пропахала носом весеннюю грязь. Я постояла, опираясь на него лишнюю секунду, пока мир не перестал качаться.

— Спасибо, — выдохнула я, перестав цепляясь за его кожаный доспех. — Клянусь, завтра я пойду пешком.

— Завтра ты не сможешь даже встать, если мы не разотрём твои мышцы мазью, — резонно заметил он.

Я поморщилась, признавая его правоту, и, чтобы хоть немного прийти в себя, медленно побрела к ручью. Ледяная вода обожгла пальцы так, будто решила закалить меня заодно с характером, зато в голове сразу стало яснее.

Пока Дуб занимался конями, а Юнона собирала сухие ветки, увлекая за собой очередного ежа, я достала свой заветный Кодекс и неожиданно для себя улыбнулась.

В Кемаре я выживала. Там было не до зелий. Здесь же, под открытым небом, с живым огнём и чистой водой, во мне наконец проснулось другое — то самое, забытое. Любопытство. Азарт. Желание создавать.

— Так, — прошептала я, расставляя на камне склянки. — Экстракт сабельника, капля магической искры для активации… и немного терпения.

Магия Кодекса вошла в резонанс с моей собственной силой, и я почувствовала, как кровь в жилах отозвалась лёгким, почти приятным покалыванием. Моё обострившееся зрение подмечало каждую искру, вспыхивающую в узком горлышке. В этом мире создание мазей было не ремеслом, а почти интимным разговором с природой.

Когда лекарство было готово, оно пахло не просто травами, а густой свежестью умытого дождём леса и чем-то острым, бодрящим, что заставляло разум проясниться.

— Дуб! — позвала я. — Иди сюда. Будем тестировать инновационный продукт.

Орк подошёл, принюхался и одобрительно кивнул.

— Хороший запах. Настоящий.

Через какое-то время мы уже сидели у костра и ели густую кашу с сушёным мясом.

— Знаешь, — сказала я, глядя на танцующее пламя, — я ведь до сих пор не верю, что мы это сделали. Что мы просто… ушли.

И только теперь это начинало звучать по-настоящему. Кемар остался позади, где-то за горизонтом и тремя днями пути. Впереди был Арден, до которого нам предстояло добираться ещё несколько недель, а за ним — далёкий, суровый Карзат на самой границе с миром вампиров.

— Мы просто свернули, Юлли, — Дуб посмотрел на меня своим внимательным взглядом. — Раньше выбирали за тебя. Теперь — ты.

Я кивнула, чувствуя, как мазь понемногу разогревает уставшие мышцы и снимает тупую ломоту.

Огонь постепенно оседал, превращаясь из бодрого пламени в красные, сонные угли. Лес вокруг затихал, будто прислушивался к нашему дыханию и решал, можно ли нам здесь остаться до утра.

Я помогла Дубу натянуть верёвку для привязи, проверила узлы и только потом позволила себе сесть. Чернявка тихо фыркнула мне в плечо, и я машинально погладила её по морде.

Ночёвка под открытым небом оказалась странно спокойной, словно мир на время сбавилшаг и позволил дышать глубже. Мы с Юноной устроились чуть в стороне от костра — в плотных дорожных мешках с утеплением, больше похожих на коконы. Земля под спиной была твёрдой, неровной, с корнями и мелкими камнями, и всё же — настоящей. Она не притворялась мягкой и не обещала лишнего.

Юнона забралась внутрь мешка, и я подтянула шнурки, укрывая её до подбородка. Сестра зевнула, показала мне коротким жестом — здесь хорошо — и почти сразу уснула.

Я же ещё какое-то время лежала, глядя в тёмное небо, где между ветвями деревьев проглядывали редкие звёзды. Не такие яркие, как в книжках, но настоящие.

Лес тихо жил своей жизнью: где-то хрустнула ветка, прошелестела листва, фыркнула лошадь. И ни одного звука, который означал бы опасность. Сон приходил спокойный и ровный — будто мир наконец признал нас своими и позволил просто быть, не оглядываясь, не считая шаги и не готовясь к удару.

Утро пришло мягкой прохладой и запахом влажной земли.

Я выбралась из мешка осторожно, стараясь не разбудить Юнону, и потянулась, чувствуя, как мышцы отзываются знакомой, но уже терпимой болью. Одежда после дороги выглядела соответствующе: пыль, следы травы, пятна от костра и земли.

— Ну что ж, — пробормотала я тихо. — Пора вспомнить хорошие манеры.

— У дороги манеры простые, — отозвался Дуб, не поднимая головы от котелка. — Встал, умылся, поел, поехал.

— Ты сейчас описал мечту любой взрослой женщины, — фыркнула я.

Заклинание Чистоты отозвалось сразу. Тёплая волна пробежала по ворсу, уничтожая дорожную пыль и следы усталости. В воздухе вокруг меня вспыхнули крошечные искорки — мягкое, золотистое сияние, которое медленно таяло в утреннем тумане. В этом была вся суть Гордея: даже самое простое заклинание он превращал в маленькое произведение искусства, приправленное его ворчливой заботой.

Глядя на эти угасающие звезды, я почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Доброе утро, Гордей, — прошептала я в пустоту, хотя знала, что он меня не услышит.

Каждый раз, когда искорки вспыхивали, я вспоминала его: ворчливого, язвительного, внимательного до занудства. Его взгляд поверх очков, его «непутёвая» и то, как он, не говоря лишнего, просто давал мне полезный инструмент.

Искорки почти погасли. Одежда была чистой и тёплой, будто её только что сняли с полки, а не с дороги длиной в несколько дней.

Я повернулась к костру — Дуб уже заканчивал с завтраком, а Юнона как раз выбиралась из мешка, растрёпанная, сонная и счастливая. Она посмотрела на искры, задержавшиеся в воздухе, и её глаза вспыхнули радостью.

Мы собрались без суеты.

Юнона привычно забралась на Вьюнка, Дуб проверил подпруги и поклажу, я устроилась в седле Чернявки, стараясь не думать о том, как отзовётся тело через пару часов. Лошади двинулись с места мягко, будто и они чувствовали: торопиться некуда, главное — держать ритм.