Элена Макнамара – Вип пациент (страница 19)

– Честно? – смотрю парню в глаза. – Да.

Он хмыкает. Забирает у меня вино, кивает на стол.

– Садись. Через пять минут всё будет, – подмигивает.

Я... почему-то не верю ему. Не верю его интересу к моей скромной персоне. Но сажусь. Потому что пришла вывести Амира на чистую воду.

Ну зачем я ему?

Оглядываюсь. На стене – клюшка с автографами. На полке – несколько кубков, фотография его команды. Я-то думала, он хвастаться начнёт, понтоваться. Но кубки пылятся на полке, будто ему всё равно.

Амир возится у плиты. Широкая спина, татуировка выглядывает из-под рукава. Мышцы перекатываются под тканью, когда он переворачивает что-то на сковороде.

Отвожу взгляд. Не пялься, Волжанская. Ты здесь, чтобы доказать себе, что он обычный мудак. Один ужин – и всё станет ясно.

– Держи.

Передо мной появляется тарелка. Стейк, паста, какой-то соус.

– Сам готовил? – уточняю я.

– Нет, эльфы помогали.

– Смешно.

– Ешь давай.

Беру вилку, нож. Отрезаю кусочек мяса, кладу в рот.

Чёрт... Вкусно. Реально вкусно.

– Ну? – он садится напротив, смотрит выжидающе.

– Съедобно.

– Съедобно, – передразнивает. – Да ты просто тащишься, признай.

– Много о себе думаешь, Сафин.

– В самый раз о себе думаю.

Начинает есть и сам, но я вижу – следит за мной. За каждым движением. Это напрягает. И почему-то одновременно греет.

– Расскажи о себе, – говорит он вдруг.

– Что рассказать?

– Всё. Почему медицина. Любимый цвет. Короче, всё.

Молчу. Он ждёт. Терпеливо, не давит.

– Родители погибли, когда мне было пятнадцать, – говорю наконец. Сама не знаю, почему именно об этом. – Автокатастрофа. Нас с Данилой забрала бабушка.

Он не отводит взгляда. Не говорит «соболезную» или «как жаль». Просто слушает.

– Бабушка – нейрохирург, – продолжаю я. – Военный врач. Жёсткая, как сталь. Таскала меня в госпиталь с детства. Учила читать снимки, пока другие дети в куклы играли.

– Поэтому медицина?

– Да. Хочу понимать, как там всё работает. Почему люди делают то, что делают.

– И как? Понимаешь?

– Не всегда.

Он усмехается.

– А меня понимаешь?

– Тебя – в последнюю очередь.

– Я обожаю твою честность, Ева.

Разливает вино по бокалам. Поднимает свой.

– За честность.

Чокаемся. Делаю глоток. Вино хорошее, вкусное.

– Теперь ты, – говорю я. – Рассказывай.

– Что рассказывать? Всё и так есть в интернете.

– Мне плевать на интернет. Рассказывай по-настоящему.

Он молча смотрит на меня. Долго. Будто решает, что именно мне можно поведать.

– Отец отвёл меня на хоккей в пять лет, – говорит наконец. – Я ненавидел игру поначалу. Холодно, жёстко, больно. Но потом втянулся.

– Почему?

– Потому что это было единственное место, где я мог злиться. Бить. Выигрывать. И за это не наказывали, а хвалили.

– Злиться на что?

Он крутит бокал в пальцах.

– На всё. На то, что денег не было. Что мать пахала на трёх работах. Что пацаны во дворе считали меня чуркой и лезли в драку.

Чуркой. Слово бьёт по ушам.

– И ты дрался?

– Ещё как. Пока тренер не сказал: хочешь бить – бей на льду. Там это называется «жёсткая игра», а не «хулиганство».

Он говорит это спокойно. Без жалости к себе, без надрыва. Просто факты.

– Ты один в семье?

– Нет, ещё два брата. Тимуру пятнадцать, Кариму десять. Мелкие ещё. Тимур тоже на коньках гоняет.

Он улыбается. Мягко, тепло. Первый раз вижу его таким.

– А Карима в хоккей пока не берут, он щуплый слишком. Братишка бесится.

– Ты их любишь, – улыбаюсь я.

– Они – мои. Конечно, люблю.

Простые слова. Но от них что-то сжимается в груди.

Данила говорил: Амир поверхностный, думает только о себе. Что он бабник. Данила врал? Или Амир врёт сейчас?

– Потанцуем? – он вдруг встаёт, протягивает руку.

– Что?

– Танец. Ты, я, музыка.