Елена Макарова – Счастью быть! Уютное чтение для тех, кто любит подглядывать в замочные скважины судеб (страница 6)

– Смотрите, смотрите, у них что, цветы в рогах? – в восторге заорала я, забыв о том, что в монастыре, ограда которого, кстати, отсутствовала, все строго.

– Ого, коровы в венках! – от обалдения наша слаженная компания опять позабыла куда шла.

Любовались долго.

Искали в стаде быков, как дикие тыкали в них пальцами, спорили, правильно ли сделан у них подпил рогов и почему, собственно, быков не украсили хотя бы листьями.

Вдруг опомнились и с решительностью шаровой молнии зашагали к монашкам.

Я шла в платке и юбке, поэтому не боялась стоящих там бабуль с хворостинами.

– Сыр? Вам туда, – галдели они.

– Да нет, не туда, а туда, в трапезную, – говорили другие тети в длинных юбках и со светлыми очами.

– Ну что ты, матушка, туда вон надо, в ту дверь идите, – направляли другие женщины в платках и тоже с очами, от которых светло.

И смотрели лучистыми взглядами, по-доброму, по-матерински. И жирные коты, подняв хвосты, ластились к ногам, внушая, что будьте добры и нам сыру.

Сыр, кстати, был наивкуснейший. Как и свежеприготовленный медовик. И все два дня, которые мы провели в Гороховце, мы ходили в монастырь по понтонному мосту.

Потому что доброта и приветливость монашек, звенящая тишина воздуха, витающие ароматы черемухи и коров не отпускали туристов, умеющих себя вести в чужом монастыре.

Следующей ночью, кстати, отрезала Домовому сыр. Из монастыря.

Но Домовой не стал. То ли потому что я подносила, то ли монастырского не хотелось.

А может, просто светиться не захотел, а то что-то мы зачастили. В жемчужину души моей.

А настоящие сокровища под носом не видим.

Арзамас – город церквей. И немного гусей

Первый раз мы оказались в Арзамасе зимой. Мы скользили по безлюдным улицам мимо закрытых строительными лесами домов и удивлялись, где же люди.

Люди были в монастыре в центре города.

Где сестра-монахиня рассказывала про животворящую икону. Люди стояли вокруг нее, слушали, раскрыв рты, и, конечно, мы тоже встали. Раскрыли рты и…

сестра-монахиня посмотрела на меня, я посмотрела на икону…

икона отозвалась …и закружилось.

Монахиня продолжала экскурсию, не сводя с меня взгляда, как будто мы одни в церкви.

Я продолжала слушать, не сводя взгляда с иконы по соседству, как будто мы одни в мире.

Икона по соседству, не сводя взгляд с меня и монахини, плакала, потому что была изрублена топором. Давно. После чего на темном фоне иконной доски проступили глаза.

Монахиня пела акафист.

Я стояла пригвожденная к одному месту.

Любимый молчал, понимая, что что-то происходит.

Потом монахиня произнесла «А вы сюда ещё вернётесь из своей Москвы» и ушла.

И мы возвращаемся.

Приезжаем уже третий раз и любуемся ожившим городом. Строительные леса сняты и город явил свою патриархальную уездную красоту, необыкновенно аутентичную, милую, добрую.

Местные жители поговаривают, что скоро Арзамас внесут в Золотое кольцо России. Чему я лично буду очень рада.

Здесь воздух – гуще, взгляды – внимательнее, звуки – мягче.

И как будто сразу понятно: здесь не торопятся. И ты тоже можешь перестать.

«Значит, нам туда дорога»

Я взяла дамскую сумочку, положила в нее паспорт, косметичку, телефон и очки. Солнечные. От близорукости надела на нос.

Собрала походный рюкзак Любимого. Положила в него женские узкие джинсы, расклешенные брюки персикового оттенка, кардиган и жакет нейтрального цвета, приталенный.

В чемодан Любимого положила мини-юбку, юбку-карандаш и юбку миди, блузку и два объемных свитера. Платье не брала. Вместо него взяла мужские носки и мужскую футболку. Чемодан оказался не так уж и велик.

Потом хлопнула входной дверью, и мы с Любимым покинули наш дом.

Я шла налегке, весело помахивая дамской сумочкой.

Андрей, невесело покряхтывая, тащил свой рюкзак с чемоданом.

Мы уезжали дня на четыре, не больше.

Остался вопрос – зачем Андрею столько вещей?

Отлет

Максима друзья зовут Шаманом.

У него оранжевые дреды на волосах и странный браслет на запястье.

Если взять этот браслет и надеть на свою руку – может шибануть и поносить по пространствам.

Поэтому к Максу мы прислушиваемся. Внимательно. С уважением.

– Мне надо в этот храм, – безапелляционно заявил он нам, показав на сиреневые купола на въезде в Палех.

– И мне, и мне, – радостно откликнулся главный суетолог, узрев прямо напротив храма памятник вечно молодому Владимиру Ильичу.

– Странно, этот-то тут зачем, – пробормотал Любимый и остановил авто на парковке для инвалидов. Другой почему-то не было.

– Через две минуты Храм закрывается на обед, – приветствовала нас женщина в платке и очках на входе.

Немного обалдели от гостеприимства. Нигде и никогда прежде не видели, чтобы церкви закрывались на обед, а тут – здравствуйте, какая неожиданность.

– Мне надо деньги посчитать, свечи убрать и перекусить успеть, – объясняла нам женщина в платке и очках, – так что приходите через полчаса и гуляйте хоть до четырех.

Против аргументов не попрешь. Пошли любоваться Лениным и Храмом снаружи.

Ленин был так себе – не в полный рост, просто бюст, на оборотной стороне надпись «Н. Дыдыкин, 1955 г.».

– Не верь глазам своим, никакой это не Дыдыкин, точно Ленин, зуб даю, – сказал озадаченной мне Любимый и увел от греха подальше. К храму – поближе.

На лицевой стороне собора была надпись. Автограф строителя. Мы читали и слева направо, и наискосок. Потом я незаметно слазила в интернет и голосом вещуньи произнесла: «Сей храм Воздвижения Честнаго Креста Господня мастер Егор Дубов». Уважение снискала, аплодисментов не дождалась.

Дождалась открытия дверей.

Зашли… и унеслись.

Прямо туда, в 1762-ой.

Зависли, рассматривая, любуясь, улавливая.

Пол. Чугунная плитка с ажурным орнаментом, сердцами по углам и солнечным цветком в центре.

Роспись. Не запомнилась.

Запомнился раскрытый рот и тихое любование ею. Поклонение. Единение. Восторг.