Елена Львова – Босс в тундре. Минус сорок и без плана Б (страница 12)
И тут, как назло, из самого темного угла подсознания выползает неприятная и скользкая мысль, от которой мороз по коже.
Нет. Ни за что. Абсолютно нет. Я даже озвучиваю это вслух в пустом салоне, чтобы прогнать идею:
— Не может быть и речи.
Но мысль не уходит. Она обрастает аргументами, как ледяной ком. Он сейчас в теплом кабинете. Он не пьян, он не псих. Он, конечно… нелепый. Безответственный? Возможно. Но явно не злонамеренный. Роман доверяет ему свой дом, называет его надежным парнем. И… он не выглядит тем, кто обидит ребенка. Скорее тем, кого ребенок заткнет за пояс в словесной перепалке.
Это плохое решение, даже отвратительное. В животе холодеет, будто я проглотила кусок льда. Оставить сына с чужим мужчиной. С тем, который вчера не смог справиться с печкой.
Меня подташнивает от одной мысли, но вариантов нет.
— Не на сутки, — говорю я себе жестко, вслух, устанавливая правила. — На два часа максимум. Я доеду, прооперирую, и сразу назад. Он будет в кабинете. Рядом люди, целая бригада. Если что, любой из наших подстрахует, заглянет.
Это звучит уже почти убедительно. Я не оставляю Ваню одного с ним. Я оставляю его в охраняемом рабочем комплексе, где десятки людей, которые знают и меня, и его. А Марк… будет просто формальным взрослым в комнате рядом. В роли сиделки. Дорогой, раздражающей, но временной сиделки.
Я выдыхаю, решение принято. Оно мне не нравится, оно противно каждой клетке моего материнского существа, но другого у меня сейчас нет.
Забираю Ваню из садика. Сегодня он особенно оживленный, розовощекий, пахнет детством и печеньем.
— Мама, а мы сегодня будем лепить из пластилина?
— Позже, солнышко. Сначала тебе нужно немного побыть у меня на работе. Там будет… один дядя. Он с тобой посидит.
— Какой дядя? — Ваня смотрит на меня большими глазами.
— Дядя Марк из Москвы. Друг дяди Ромы.
— Тот, что с Байкалом гулял? — глаза у Вани становятся круглыми от восторга и любопытства.
— Да, тот самый. Ты будешь сидеть с ним в кабинете дяди Ромы, рисовать. А я быстро съезжу по делу и вернусь.
Я стараюсь говорить максимально спокойно, но внутри все сжато в тугой, болезненный узел.
Везу Ванечку обратно в «АрктикАгро». Веду за руку в кабинет Романа. Марк сидит за компьютером, на экране какие—то графики. Он поднимает на нас взгляд, и в его глазах — сначала удивление, потом мгновенная оценка ситуации. Умный, черт бы его побрал. Он все понимает без слов.
— Марк, — начинаю я, не давая ему заговорить первым. — У меня экстренный вызов на дальнее стойбище. У оленя заворот. Ребенка оставить не с кем. Вы побудете с ним? Не больше двух часов.
Марк медленно откидывается в кресле, его брови ползут вверх.
— Я… с ребенком? — он произносит это так, будто я попросила его провести операцию на сердце.
— Он будет рисовать. Вам нужно только быть в этом кабинете. Если что, за стеной полно людей. — Я ставлю на стол Ванин рюкзак с красками и блокнотом. — Ваня, веди себя хорошо. Я скоро.
— Наталья, — голос Марка звучит слишком спокойно. — А почему ехать должны именно вы? Разве у вас нет смены, помощников? Как говорят, незаменимых людей нет.
От этих слов меня будто обжигает. Он не понимает. Не понимает ничего. Ни про ответственность за жизни, которые от тебя зависят, ни про то, что ты не просто «сотрудник», а последняя инстанция, когда на кону смерть живого существа.
Я не отвечаю сразу, просто долго смотрю на него.
— Для этого оленя, — произношу я медленно, — я незаменима. И если я не поеду, он умрет.
Я вижу, как он сжимает губы. Хочет парировать, но Ваня тянет его за рукав:
— Дядя Марк, а вы умеете рисовать оленей?
Марк смотрит на мальчика, потом на меня. В его глазах полная беспомощность, и что—то еще… раздражение, смешанное с вызовом.
— Хорошо, — говорит он наконец. — Два часа мы рисуем оленей.
Я наклоняюсь, целую Ваню в макушку, чувствуя, как сердце разрывается на части.
— Слушайся дядю, — шепчу ему. — Я очень быстро.
И ухожу, не оглядываясь. Потому что, если обернусь и увижу большие, доверчивые глаза сына, ноги прирастут к полу.
На улице уже заметно стемнело. Ветер крепчает, тянет с севера, предвещая недоброе. Я завожу УАЗ и выезжаю на трассу. В радиоэфире диспетчер передает: обещают усиление ветра до штормового, снегопад, пургу к ночи.
«Успею, — упрямо думаю я, прибавляя газ. — Прооперирую и сразу назад. Точно успею, не в первый раз».
На дальнем стойбище все оказывается хуже, чем я ожидала. У Чемпиона не просто заворот, а заворот, осложненный перитонитом. Операция в полевых условиях, при свете керосиновой лампы и в стужу, затягивается. Я работаю на автомате: разрез, поиск перекрученного участка кишки, резекция, анастомоз, промывание брюшной полости. Каждая минута на вес золота, и не только для оленя.
Когда я накладываю последний шов и ввожу антибиотик, небо уже становится свинцово—черным. Снег идет не хлопьями, а колючей, горизонтальной метелью. Настоящая, нешуточная пурга.
— Наталья Петровна, оставайтесь ночевать, — уговаривает меня Семен Чингис, указывая на теплую ярангу. — До поселка сейчас — самоубийство. Дорогу уже за полчаса замело так, что и на оленях не пройти.
— Я проскочу, — говорю я, уже упаковывая инструменты. Голос звучит хрипло от усталости. — Мне нужно обязательно вернуться. Там ребенок остался.
— Да позвоните, предупредите! Пусть переночует у пастухов…
— Не уговаривайте, — перебиваю я его. — Я проскочу, Семен. Не в первый раз.
Он качает головой, но не спорит. Здесь все знают мой характер. Знают, что переубеждать бесполезно.
Я выезжаю на трассу. Вернее, на то, что было трассой три часа назад. Теперь это просто белая равнина с едва угадывающейся колеей. УАЗ ревет, продираясь сквозь снежную кашу. Видимость метров пятьдесят, не больше. Фары выхватывают из мрака только бешеный круговорот снежинок.
Я еду, стиснув зубы. В голове только одна мысль — Ваня. Надо позвонить. Протягиваю руку к телефону — нет сети. Это ожидаемо.
Рация. Нужно попробовать вызвать диспетчера на базе. Где рация? Я смотрю на привычное место между сиденьями — пусто. Черт! В спешке, когда оставляла Ваню и хватала хирургический набор, не забрала рацию из своего служебного УАЗ, который сейчас стоит в гараже. А в этом, личном, рации нет. Идиотизм. Непростительная халатность.
Я бью ладонью по рулю. Холодное отчаяние подползает к горлу. Я одна в пургу без связи А впереди еще километров двадцать самого тяжелого участка, где дорогу всегда заносит в первую очередь.
«Ничего, — бормочу я себе под нос, как мантру. — прорвемся. На секунду я вижу картинку: УАЗ, занесенный по крышу. Ваня ждет. Я моргаю. Нет. Не сегодня.».
Машина идет, буксует, срываясь в рыхлый снег с колесных арок. Я вожу баранкой из стороны в сторону, пытаясь поймать жесткое дно. Двигатель воет на пределе.
И вот впереди новый перемет. Не просто сугроб, а целая снежная дюна, наметенная поперек дороги ветром, высотой по капот.
Я разгоняюсь и врезаюсь в него. УАЗ взрывает снежную массу, проходит метр, два и замирает. Колеса беспомощно воют, роя ямы в пушистой белизне. Назад, разгон — еще попытка. Та же история. Застряла намертво.
Я сижу в кабине, слушая вой ветра. Прошло намного больше двух часов. Наверняка прошло.
Я глушу двигатель, чтобы не тратить топливо. В наступившей тишине вой пурги кажется оглушительным. Темнота сгущается.
Наталья, главное, без паники. Паника в таких ситуациях — смерть.
Я открываю дверь. Ветер с силой врывается внутрь, забивая лицо и глаза ледяными иглами. Иду к багажнику. Там, под запаской, лежит старая, но крепкая армейская лопата. Я беру ее в руки. Ледяной металл, даже через перчатки жжет кожу.
Ну что ж. Значит, будем копать. Просто нужно откопать.
Глава 12. Марк
Дверь за Натальей закрывается, и в кабинете становится тихо. Слышно только легкое сопение мальчишки, который смотрит на меня огромными синими глазами, как будто я экспонат в музее.
Меня практически назначили нянькой для ребенка. Я даже в страшном сне себе такого не мог представить. Что мне с ним делать два часа? Всего два часа. Какой—нибудь созвон, пара писем, и время пролетает, как один миг. Но ребенок не созвон. Он живой, он смотрит, он требует внимания.
— Дядя Марк, — говорит Ваня, не отводя взгляда. — А вы правда из Москвы?
— Да, — киваю я, стараясь сделать лицо дружелюбным. — Правда.
— А в Москве есть олени?
Вопрос ставит в тупик. Я представляю себе оленя на Тверской в час пик.
— Нет, Ваня, в Москве олени… только в зоопарке. Или на картинках.
— Жалко, — вздыхает он искренне. — Они красивые.