Елена Ликина – Замошье (страница 35)
И уже помягче, с уважением обратился к Дуне:
— Лежи, не ворошись, матушка. Больше они не тронут. Сейчас напарим тебя до мягкости, разомнем косточки как след. Моя банниха веничком пройдется. Жаль, старые венички, но то ничего. Лето настанет — новые увяжем, когда солнце в небе застоится. Из березовых веток. Тонких, гибких да длинных. И чтобы листочек к листочку льнул! От тех веников самая польза! А чтобы головой не хворать — и липовый веник припасем. Он ласковый, мягкий. Дубовый — тот жестче всех работает, особливо если с желудями.
— Из лапника веник хорош. Из ели и пихты. От них и дух приятственный и польза. — перебила супружника банница. — Замочить как следует, а потом по спине, по бокам! Чтобы иголками хорошенечко продрало-прокололо!
— Из можжевельника тоже можно. Наперед только березовым или дубовым пройтись. А уж потом хвойным.
Перебивая друг друга, банные ударились в мечты, но работать продолжили справно.
Плотные ветки не царапали, легко скользили по телу, похлестывали ощутимо: шлеп да шлеп, хлоп да хлоп.
— Хорошо разомлела… — привздохнула банница. — Сейчас бы кусочек кожи поддеть и потянуууть!..
— Я тебе поддену! Я тебе потяну! Или забыла — кого парим?! — заругался банник, и она визгливо залопотала в ответ, что помнит все, что пошутила.
Потом пришлепнула Дуню посильнее и шепнула на ухо:
— Про жениха не хочешь узнать, хозяюшка? А то спроси. Нам все известно. Сразу знак подадим! Проговори как полагается только — "мужик богатый, ударь рукой мохнатой"! Я и отвечу. Ну?
И эта туда же! — хмыкнула про себя Дуня. О женихах вспомнила. Совсем как ее мать.
В голове тотчас же всплыл давний разговор и материнские упреки.
Мать тогда бросалась обвинениями. Возмущалась. Призывала измениться, пока еще молода.
Дуня поначалу отмалчивалась, но долго терпеть незаслуженные попреки была не в состоянии.
— Резкая ты, дочь. Хлесткая как банный веник. Нет в тебе мягчинки, нет хитрости женской. В жизни же как — где-то нужно смолчать. Где-то притвориться. Подыграть кому в свою выгоду. Мы же женщины. Нам все можно. А у тебя что на уме — то и на языке. Таких люди не любят. Вот и подруг потому нету. Разбегаются все от твоей правды колючей. И мужики таких не любят. Замуж не берут.
— Я замуж не тороплюсь. В отличие от тебя, мама! Стыдно наблюдать за твоими ухищрениями! В твоем возрасте…
— Вот! Об этом и речь! Нет бы прислушаться к матери, нет бы поддержать! А у тебя каждое слово — как пощечина! Еще и возрастом меня упрекнула!
Пощечина… пощечина… — плавно кружило в голове сквозь нарастающую дремоту.
Пощечина…
Резкая… Хлесткая… Колючая…
Как ветка…
Ветка…
Вейя…
Вейя?
Вейя!
— Я здесь! — Дуня подкинулась на полк
— Не ворошись, матушка. Не закончили еще. Сейчас парку наддадим, чтобы косточки прожарить. А уж как водицей смоем — так снежком и оботрешься. И тогда уж домой.
Дуня кивала и повторяла про себя: «Вейя-Вейя-Вейя», приноравливаясь к новому имени.
Оно показалось ей красивым и необычным. И Дуня даже пожалела, что его придётся сохранить в тайне ото всех.
После бани, распаренная и красная, она выскочила на мороз, с разбегу бросилась в сугроб, забарахталась с мягком снегу.
Мохнатая тень метнулась следом — выдернула, принялась растирать жестким полотенцем, набросила тулупчик, крутанула, заворачивая в платок.
— Спасибо! — шепнула Дуня. — Спасибо! Спасибо! Спасибо!
Но никто не ответил — лишь крякнуло из бани довольно, и дверь со скрипом затворилась.
Ночь давно перевалила за середину.
Сквозь разрывы облаков тускло светила лиловатая луна. Снежная пыль мелькала фиолетовыми крупинками. Тени шевелились на снегу словно живые.
Со стороны леса доносился чуть слышный перезвон, примороженные деревья легонько похрустывали.
Над Замошьем висели дымы от печей, и никого не было на улице в этот поздний час. Только Дуня и бесшумно кружащийся снег.
Глава 17
Прежде чем вернуться домой, Дуня зачерпнула ладонями снег, шепнула в него чуть слышно: «На имя свое истинное наброшу непрозрачный полог! Упрячу его под крепкий замок! Чтобы никто, никогда узнать про него не смог! Будьте, мои слова, крепки и лепки! Ключ в снег! Замок в руку!»
Осторожно прихватив губами снег, прожевала его и сглотнула. Подождала, прислушиваясь к себе, но ничего явного не распознала. Оставалось только надеяться, что обережная заклятка сработала.
Уже подойдя к дому, увидела под холмиком из снега притиснутый сбоку тряпичный сверточек с соломенной скруткой внутри.
Чем дольше Дуня смотрела на сверток, тем сильнее зрело внутри желание — немедленно, сию же минуту вернуть его той, кому он изначально и предназначался.
Действуя больше по наитию, чем по знанию, Дуня подержала над свертком ладони и попыталась представить, как исходящее от них тепло окутывает его в плотный кокон. Она почувствовала даже как от жара трепещет ветхая тканька и потрескивает пересушенная солома под ней, постепенно обрастая чем-то вроде невидимого панциря.
Когда покрывающий сверток снег полностью стаял — Дуня поняла, что пора и смело взяла его в руки.
Обернувшись на дверь, собралась было предупредить своих, но передумала и побежала по улице к бабы Кулиному дому.
В доме Кули не спали. За занавесками горел тусклый свет. Дуня бросила сверток на крыльцо и, поскользнувшись на обледеневших степенях, тукнулась головой прямо в дверь.
— Тётка Пипа? Как ты долго! — на звук выскочила бабы Кулина внучка и осеклась, уставившись под ноги, завизжала истошно. — Нет! Не хочу! Забери! Забери его! Не хочу!! Не надо!!!
А потом, не удержавшись, пнула сверток ногой. А тот, вместо того, чтобы скатиться вниз — подпрыгнул и прилип к ней!
— А-а-а, — пыталась отодрать от себя сверток девица. — Нееет! Забериии! Что ты наделала! Ты!..
— Сама виновата. Не стоило со мной связываться. — Дуня спокойно наблюдала за дёрганьями бывшей соперницы. — Ты первая сподличала! Теперь получай ответ!
— Виолочка… хто… что… — из-за двери, пошатываясь, выступила черная тень. Бабка Куля походила на обуглившуюся головешку и едва держалась на ногах. — Деточка… как же? Зачем??
Баба Куля не только имела жутки и жалкий вид. Она вдобавок и сильно сдала умом, раз невольно выдала имя внучки.
— Вилочка!.. Зачем взяла? Зачем??
— Заткнись, старая дура! — еще громче завизжала Вилочка и стукнула бабку свертком с соломой по голове.
Сверток был совсем легонький, но Куля упала. Захрипев, зашарила по полу, пытаясь опереться на него, а Виола все продолжала её лупить.
У Дуни от этой сцены защемило в груди, но остановить это побоище ей помешало появившееся в небе летящее
Спланировав к Виоле, накрыло ее в головой, спеленало внутри как младенца и унеслось вместе с добычей.
Все произошло за доли секунды. Плетеный узорчатый край полотна мелькнул перед Дуней, едва не задев ее по волосам и был таков.
— Виола! Вилочка! Остановите! Верните! — простонала баба Куля и с неожиданным проворством схватила Дуню за край тулупчика, зашипела. — Из-за тебя! Из-за тебя! Проклянууу… Проклинаююю! Проклинаю тебя, Дуня-Евдокия! И отродья твои, если таковые народятся! Проклинаю! Проклинаю! Прок…
— Я в домике! — Дуня выдралась от бабки, представив, что окружена стеклянной стеной. Слова-иголки дротиками врезались в неё и опадали с тихим разочарованным звоном.
— Не дергайся, ты ж поменяла имя. — успокоил внутренний голос. — А детей у тебя в планах не стоит.
Дуня кивнула, почти с жалостью наблюдая за ковыряющейся в снегу бабкой. Вздохнула о том, до чего может низвести человека ненависть и злость.
— Самое-то интересное я пропустила! Вот всегда так! — недовольно взмекивая сзади подбежала Марыська. — Ты что же это, хозяюшка? Мы, значит, ждем-пождем. А тебя по гостям понесло!
— Проклинаююю… — просипела баба Куля в последний раз и, уткнувшись в снег, отключилась.
— Проклинает она, ишь! — пробормотала коза и, оглядев Дуню, спросила тревогой. — Ты в порядке, хозяюшка? Не задела тебя ее злоба?