Елена Ликина – Замошье (страница 34)
Марыська посматривала на нее и корчила рожицы — сердилась.
Потом не выдержала — пристроилась рядом и, наблюдая за состоянием отвара, поведала кратко историю появления соломенного страшилы.
— Домна Адамовна с бывшей хозяйкой моей в родстве состоит. Тёткой ей приходится. И само собой — в колдовстве разумеет. Есть у нее нехорошая особенность — взгляд тяжелый, урочливый. Глазливый. А еще и карактер скверный. Да. От того народишко ее сторонится. Не любит и опасается. Хозяйка прежняя тоже от нее отгородилася. Куст, что с синими сухими ягодами у дома торчит — против Адамовны высажен. Бирючиной называется. Хозяйка еще и наговорила на него. Потому ягоды до сих пор не опали. Но силу, думаю, малость утратили — усохли ж совсем от времени. А новые не родятся.
— Не родятся! И хрукты нету! — мышуха навострила ежиную мордочку, мигнула страдальчески. — Ты уж поскорее порядки наведи, хозяюшка! Так по хрукте скучаю!
— Наведет, не сумлевайся! — подхватил баском Поликарп Иваныч. — Будут к весне и цветы, и хрукта! Да, хозяюшка? Ведь будут?
— Сделаю все возможное, — Дуня отодвинула чугунок на край печи. — Вроде готово. Пускай теперь остывает.
— А ты подуй на отвар, хозяюшка, чтобы быстрее!
— Само остынет, Марыся. Ты как раз успеешь дорассказать. — Дуня прошла к столу, и коза нехотя процокала следом.
— Время дорого, хозяюшка!
— За полчаса ничего не случится!
Дуня не хотела признаваться, что от сладковатого приторного пара начала немного подкруживать голова и просто попросила у Звездочки чая.
— Ромашку тебе заварю, хозяюшка. — захлопотала кикимора. — А может лучше молочка подать? Как прежний раз. С медком?
— Пусть будет ромашка. — согласилась Дуня. — А мед к чаю в дополнение.
— То с непривычки с головой так. — Марыська отлично поняла состояние Дуни. — Много на тебя зараз навалилося. И ведь со всем справилась! Все поразгребала!
— Не начинай, Марыся! — поморщилась Дуня. — Пока дело на паузе — дорасскажи лучше про Домну.
— Было бы про кого рассказывать… — негромко проворчала коза и откашлялась. — Так вот… Пришла Адамовне блажь ребеночком обзавестися. А ведьмам ведь ни семьи, ни детей не полагается… Уж прости, хозяюшка, за правду.
Марыська виновато мигнула от того, что сказала неприятное, но Дуня восприняла информацию спокойно — замуж она не хотела, о детях никогда не мечтала. Погладив козу по мягкой спинке, попросила рассказывать дальше.
— Так вот. Навязала Домна пугало из соломы. В одежу обрядила. В дому усадила. Да только неживое оно. Чучелк
Марыска прервалась, зашевелила губами, что-то подсчитывая в уме. Вздохнула.
— Уж полвека минуло, как все случилося. А он все мается да невинных девок изводит. Что смотришь, хозяюшка? Или не поняла?
— Кажется догадываюсь… — содрогнулась Дуня. — Домна убила того человека?
— Порешила. Да. Тело бесам-помощникам отдала, а сердце соломенному идолищу вставила и оживила его! Только не стал он с Домной жить. Ушел сразу. И с той поры по полям рыщет и себе невесту ищет. Только не выдерживают девки его объятий. Надо сперва бы у Домны защиту получить, а уж потом…
— А что же Домна ему подходящую из соломы не соберет?
— Настоящая нужна. С горячей кровушкой, живой душой. Потому Домна и подкидывает от него частичку к домам, надеется, что какая-никакая девка зазевается и в руки солому возьмет. Тогда все. Считай приговор. Уволочат — не спросят.
— И что же — до сих пор никто не взял?
— Так ученые все! Оберегами защищаются. Как увидят — веником сметут и в костерок. А у Кульки на дому защита ослабла…
— Почему же её внучка солому не спалила?
— Ха! Решила тебе пакость сделать. Вот и подбросила. Но ничего! Ты ей все вернешь. После баньки сразу и отнесешь обратно!
— Так нельзя же в руки брать?
— Тю, хозяюшка! А то других способов нету? Смела на бумажку и вперед. Она так и сделала. К тому же имя ее никому неизвестно! Сама посуди — кто она для всех? Кулькина внучка, верно? Даже если б в руки скрутку взяла по недомыслию — бабка ее б здесь удержала. Договор-то именем скрепляется. Твое вон вся деревня знает. Потому менять и надо!
— А что будет, если кто-то попадется в Домнину ловушку?
— Поженихавшись, соломенный вроде как человеком сделается. Солома с него опадет, а он молодцом восстанет. Домне на радость. Себе на облегчение. А девице на погибель.
— Такое только в сказках бывает.
— Ой ли? Бабки с дедами по лесам волками бегают тоже только в сказках? Лешаки из берлоги вылезают…
— Ты права. Марыся. Беру свои слова обратно. Весело вы живете… — Дуня допила чай и нехотя потащилась к печке, взглянуть как там отвар.
Ромашка подействовала успокаивающе. От нее немного потянуло в сон. Даже несмотря на жутковатую Марыськину бывальщину.
Жидкость в чугунке успела остыть и покрылась тонкой блестящей пленочкой. Неприятный запах почти исчез.
— Кажется, все готово. — Дуня обмакнула палец в отвар, попыталась нащупать жабий камень. Но тот исчез. Растворился.
Дуня зачем-то лизнула палец и охнула. Язык немедленно ожгло как от кипятка.
— Не тяни в рот чего не надобно! — рассердилась Марыська и пристукнула копытцем об пол. — Поликарпыч! Подавай полугар!
Домовой подкатился колобком, энергично потряхивая бутыль.
Вытащив плотно притертую пробку, нюхнул содержимое и блаженно зажмурился.
Звездочка подставила под горлышко кружку, Поликарп Иваныч аккуратно перелил туда немного драгоценной жидкости и со вздохом вернул пробку на место.
— На Святки испробуешь, — смилостивилась над ним Марыська. — А пока ни-ни!
— Пока этих Святок дождешься — слюной изойдешь… — домовой поволок бутылку обратно в подпол и еще долго громыхал там чем-то и ворчал.
Дуня же, вооружившись ложкой, принялась за работу — аккуратно черпала из кружки прозрачный, отдающий остринкой полугар и понемногу сливала в чугунок. Нашептывала при этом, чтобы «во благо пошло, все зло отвело, по кочкам да оврагам разметало! И никому больше не перепало!».
Завершив наговор, накинула поверх чугунка черную тканьку, поданную кикиморой, и попросила поставить в темное место до утра.
— Утречком перельем в пузырек и отнесем страдалице. — покивала довольная результатом Марыська. — А теперь в баньку надо, хозяюшка. Имя менять!
— Вот, хозяюшка. С собой возьмешь. Для банных. Жаль курочка в хозяйстве всего одна. Хорошо бы банным еще и курочку. Придушить — и под порожек. Повелось так издавна, чтобы не вредили. — бормоча, Звездочка положила перед Дуней два куриных пера, сухой сероватый обмылок, кусок хлеба и наполненный чем-то мешочек.
— В мешке шипшина. — промурлыкала коза. — Сохранился на чердаке запасец. Правда молью немного трачена, но то ничего. Ты как в баньку зайдешь, одну ягоду под язык себе положи и не разговаривай! Молчи, чтобы вокруг не происходило. Остальные при себе держи. Если приставать кто начнет — сыпани горсточку. И отвлекутся. Все запомнила, хозяюшка?
— Вроде все. А кто приставать станет? Банник с женой?
— Зачем они? Другие. После полуночи ведь ихнее время. И попариться все любят.
— Так может в другой раз…
— Нельзя! Ритуал выполнить нужно по правилам. Чтобы точно сработало. Придется потерпеть, хозяюшка. Но ты сильная. Справишься.
— Что нужно будет сделать? Про шиповник я поняла. А дальше?
— Поймешь на месте. Интуиция подскажет. Имя само на ум ляжет, ты поймешь. Главное — никому его не называй. Даже мне.
— А тебе почему нельзя?
— Потому, хозяюшка. В имени будет твоя защита. Так что никому!
В баню Дуню не провожали. Да и незачем было — она прекрасно знала, куда идти. В темноте двор казался чужим, голые ветки бирючины норовили запутаться в волосах, цепляли одежду.
Изнутри баньки раздавались непонятное жужжание и смех. В маленьком окошке под крышей брезжили слабые отблески света.
Потоптавшись возле входа, Дуня рассердилась на себя за робость и, закинув за щеку ягоду шиповника, решительно протиснулась в дверь.
Голоса тут же умолкли. Во влажной дымной мути замелькали шустрые тени, но Дуня не пыталась их рассмотреть — положила на пол выданные Звездочкой гостинцы и, помня, что нужно молчать, мысленно попросилась попариться.
В ответ ее сдернули в места; потащили, срывая одежду; грубо швырнули на полок; защипали, зашарили по телу. Мешочек с шипшиной остался в кармане. Пришлось отбиваться руками. Дуня угодила особенным мизинцем во что-то мягкое и склизкое, и сразу же над ухом заверещало поросенком: «Ослепила! Ослепила! Ослепила!»
С грохотом покатились камни, и голос банника зарычал сердито:
— А ты не хватай не своё! Не хватай! Прочь пошли, прыткие. Не до вас теперь!