Елена Ликина – Замошье (страница 14)
— Управимся. — задумчиво повторила кикимора. — Хлопотун мне поможет. Только Карпуша, ты уж об печке позаботься. Протопи баню как полагается. Тебе сподручней.
— Это можно… — домовой пощипал себя за бороду да вопросительно сверкнул глазами на Дуню, ожидая команды.
— Действуй, Иваныч. — разрешила Дуня, и тот, взяв под воображаемый козырек, пропал, но тут же объявился у печи, деловито громыхнул заслонкой, пробормотал что-то насчет угольков.
— Бери сколько нужно, Карпуша. И вот. Возьми еще его, — коза протопотала к домовому и положила на жаровенку с угольками кусочек чего-то черно-закопченного. — На каменку сверху пристрой. Обязательно! Не обмани, слышь? Так надо.
— Чаво надо? Зачем? — прогудел Поликарп Иваныч недовольно.
— Эксперимент провожу. Вдруг сработает.
— Да что за ксперимент-то? Чаво это такое?
— Дерева кусочек. От прежней бани.
— Дак он обгорел-то как!
— И что с того?
— Пошто такой нуж
— Для дела! Если получится — сам всё увидишь. А не получится, так и знать не надобно. — отрезала Марыська и недовольно взмекнула. — Чего встал? Топай до баньки. Смеркается уже. Чую, осень на подходе. Надо бы успеть до дождя.
— Как все готово будет — пришлю за тобой хлопотуна, хозяюшка, — кикимора выскользнула в сумерки вслед за домовым. Мышуха полетела с ними — то ли собиралась помочь, то ли — поглазеть.
На улице вяло погромыхивало, к деревне подтягивались густые мрачные тучи. В их темной глубине яркими всполохами взблескивали сине-голубые молнии.
— Сейчас подождит, а к вечеру, думаю, хорошень морозцем прихватит, — вздохнула коза, поглядывая на тучи из окошка. — Устала я от этой мешанины, хозяюшка. Ты уж скорее входи во вкус. Разбирайся. Наводи порядок. Чтобы по три месяца каждое время года гостило. И не задерживалось дольше положенного.
Глава 8
Время, проведенное в бане Дуня запомнила смутно — было жарко, дышалось тяжело, легкие похлопывания липового веника с непривычки казались грубыми и неприятно обжигали кожу.
Звездочка терла ее резко пахнущим мылом. Окатывала водой. И снова терла. Хлопотун носился вокруг, подавая кикиморе нужное и пронзительно стрекоча.
Потом Дуне велели улечься на полок, стали натирать масляным, ароматным. Дуня почти расслабилась, и в этот момент кожу продрали чем-то острым, зашептали чуть слышно: «Все хорошо, Хозяюшка. Всё хорошо! Так надо». К голосу кикиморы присоединился еще один — незнакомый, скрипучий, неприятный. Дуня хотела посмотреть — кто говорит, её быстро и умело начали нахлестывать веником.
— Эх, жалко крапивного веника нету! Крапивный лучшее всех уважаю! Обещай, хозяйка. Что нарвешь крапивки на веники! Слышь, хозяйка? Пообещай мне!
— Обещаю! — прохрипела Дуня, мечтая, чтобы удары прекратились. Но воодушевленный её обещанием проситель заработал еще истовее.
Потом Дуню напоили чем-то горько-пряным, обернули в полотенце. Подхватили под руки, повели куда-то. Тот же голос похохатывал вслед: «Совсем сомлела, девица. Хорошо разобрало с непривычки».
Дуня пыталась разлепить глаза — посмотреть на говорившего. Но засыпала, засыпала.
Последнее. Что она услышала сквозь сон — было недовольное восклицание Марыськи о том, что совсем умучили хозяюшку. И оправдывающееся бормотание Звездочки в ответ, что новая банница маленько перестаралась — угодить хотела да понравиться.
Наконец все успокоилось. И стало тихо.
Пригревшаяся Дуня провалилась в яркий тревожный сон, спутав его с явью.
Она медленно плыла над тропинкой, а из тумана, поглотившего мир, выныривали пугающие фигуры, в которых мало что сохранилось от человеческого. Лица, поросшие шерстью; руки с загнутыми острыми когтями; тела, облаченные в просторные длинные хламиды, под которыми угадывалась животная стать.
— Беги, беги… — шептали они. — Замошье тебя высосет. Не оставит души… Ты видишь, что с нами стало… Ты тоже будешь такой… Хочешь? Хочешь?
— Не хочу! Не буду! — бормотала Дуня, пытаясь увернуться от тянущихся к ней рук.
— Тогда беги, пока можешь! Беги, пока луна не прокатилась!
Дуня хотела остановиться — спросить, что означают слова про луну, но из тумана вдруг показался мужичок в черной фуфайке и желтым хохолком надо лбом. Кривовато ухмыльнувшись, он протянул Дуне пышную красную розу. И, прежде чем подумать, она приняла цветок.
Послышался громкий хлопок. Лицо мужичка порвалось, ссыпалось соломой на землю, а на его месте возникла бабка Куля, прикрывающая рукой еловую шишку на месте носа.
— Взяла! Взяла цветок! Взяла! — довольно заблажила она, притоптывая. — Теперь не отвертишься! Теперь не избавишься! Заберет к себе! Уведет за лес! В поле похоронит. Там навсегда и останешься!
— Кто заберет? Что вы несете? — Дуня хотела бросить стремительно засыхающую розу, но та будто прилипла к ладони.
— И останется! И останется! И пусть, и пусть, и пусть! — проверещал чертиком выскочивший из тумана Антоха. Он состроил Дуне дурашливую гримасу, закивал, заперхал. — Нечего, нечего, нечего претендовать! Когда главного не понимаешь, дурёха! Никакая ты не хозяйка. Не быть тебе ведьмой в Замошье! Не быть! Не быть! Не быть!
Дуня попыталась оттолкнуть глумливого старосту, но руки с мерзким чавканьем погрузились в его грудь. В тот же момент кожа на лице Антохи поползла вниз, обнажая желтые кости черепушки. А изо рта высунулась муха с женской уродливой головой — захохотала басом, зачастила про Дунину глупость и легковерность.
— Глупая! Глупая1 Глупая! Никакуха! Не быть тебе здеся главной. Не быть! Не быть! Никакая ты не хозяйка!
— Хозяйка! Хозяйкааа! Проснись, хозяйка!
Дуня вскинулась на голоса и едва не свалилась с кровати. Над ней склонилась кикимора, в зыбком свете свечи показавшаяся поначалу одним из привидевшихся во сне чудищ.
— Сон дурной сгинь, сгинь, сгинь! — Марыська брызнула на Дуню водой. Холодные капли подействовали отрезвляюще — Дуня смогла вынырнуть из кошмара.
— Ты так кричала! Так билась! — прогудел из-за печки домовой. — Я уж думал — не
— Нету им ходу в дом, — отмахнулся коза и взмекнула испуганно, показав копытцем на Дунину руку. — А это что у тебя, хозяюшка? Никак солома??
— Она… — выдохнула Звездочка испуганно. — Ох, хозяюшка! Перестрял таки тебя соломенный жених?!
— Куля его навела! Точно она! — Марыська замельтешила по закутку. — Подкинула нам заботы! Вот же неугомонная бабка! И ведь себе хуже делает! Мало ей шишки! Мало! Нужно было поощутимее что-то. Чтобы уж пробрало так пробрало!
— Это была роза… — пролепетала Дуня, разглядывая несколько хилых соломинок, зажатых в пальцах.
— Откуда у нас розы! Или ты забыла?
— Нет. Помню. Но это был всего лишь сон? Все понарошку… правда?
— В Замошье понарошки не бывает! Кого еще видала в том сне? Рассказывай!
Поморщившись, Дуня назвала Антоху с икоткой. И жутких полузверей-полустарух, что советовали ей бежать.
— Они говорили про луну. Что она должна прокатиться.
— Должна. В Замошье луна раз в неделю появляется. Два только висеть отказывается. Прок
— В землю?
— Ну да. Из земли вылетаеть и туда же скатывается. Будто ты не знаешь. — фыркнула Марыська, и Дуня благоразумно промолчала. Не место и не время было для всеобуча.
— От соломы нужно избавляться… — Марыська понюхала сухие стебельки. — Ни к чему тебе, хозяюшка, соломенное пугало. На истонченную луну их сожжем. А до тех пор оберег носить будешь, чтобы
— Еще чего! — передернулась Дуня, вспомнив неприятное лицо мужичка-одарителя. — Я сама с ним не пойду. Я же не девочка-несмышленыш.
— Не зарекайся. Заболтает и уведет! Ты того и не заметишь. Взяла же цветок у него?
— Взяла… — повинилась Дуня. — Как-то само собой получилось. Что ему от меня надо?
— Так что надо… невесту… — удивилась кикимора. — Он же жених. Ему положено невесту… Вот и ищет, только никак не найдет. Наши то все ученые. Никто у него цветок брать не хочет. А ты вот взяла. А это равносильно согласию.
— Какому еще согласию? — Дуня поежилась от проскользнувшего по спине холодка и посильнее запахнулась в одеяло.
— Ну так ясно какому. Что ты готова стать ему подругой-женой.
— Глупости!
— А вот и не глупости! Нет! — прочирикала слетевшая с печки мышуха. — Раз взяла — жди теперь, что заявится! Ему одному в поле холодно зимовать. Вот и ищет невесту — человеческое тепло. Уляжетесь рядком в овражке, травой прикроетесь, снежком обсыпетесь, и потянутся месяцы до самой до весны…
— Какие месяцы? Дни! У вас же здесь времена года перепутались!
— И то верно. Да я ведь про раньшее тебе толкую. Раньше-то соломенный женишок до весны успокаивался, никого не тревожил. Весной травой прорастал, потом в солому уходил. А осенью по новой начиналось.
— А что его невеста?