Елена Ликина – Замошье (страница 11)
Мышуха и домовой в разговор не вступали — были заняты дележкой сухаря. Кикимора разломила его на две половинки, и они никак не могли решить, кому достанется б
— Собирайся, хозяюшка. — поторопила Дуню Марыська. — Теперь и к Виринейке можно выдвигаться.
— Прямо так сразу? У меня что-то голова разболелась.
— Так то побочка. От обряду. Пока в полную силу не вошла, так и будет. Ну, и голод дает о себя знать. Поесть тебе надо. Организму поддержать.
— Давай чуть попозже…
— А чего ждать? Пока погода позволяет и сходим. Нужно добыть провианту. Давай, давай. Поднимайся. Бери корзинку у Звездочки.
Кряхтя как старушка, Дуня взяла пустую корзинку, по дну которой перекатывался маленький лесной орешек и лежал потемневший пучочек высохшей пижмы.
— Зачем они здесь?
— Пригодятся. — последовал лаконичный ответ, и Марыська бодро потопала к выходу. Уже от двери оглянулась на Звездочку — велела проследить за «теми двумя, чтобы не баловали». Имея в виду домового и Мышуху.
До болота шли долго. Через постепенно редеющий лес. Чтобы скоротать время, Марыська попыталась ввести Дуню в курс деревенской жизни — рассказала, что у тётки Фимки килы насажены. А у Саматихи в доме мрячит. На Надежде — маята. Дед Фиодор с наглазом. Да не простым — лешаковым. Такой за один раз не снять.
— Что это такое — маята?
— Дак порча. Заезжий колдун когда-то Надежду попортил. Раз только глянул с прищуром — и все. Сомлела баба! Вот и мается теперь. Как пойдём до неё — сама все увидишь.
— Не хочу я к ней идти! Зачем?
— Положено так. — вздохнула Марыська. — Прежняя-то хозяйка каждую неделю обход деревенских вела. Не из альтруистических побуждений. Выгоду свою имела. Не без того. Она им помощь — они ей оплату. Деньгами брать нельзя. Запомни это. Только натурпродуктом.
— Так нет же ничего. — удивилась Дуня.
— Это сейчас нету. — пропыхтела Марыська, осторожно пробираясь вперёд по топкой тропочке. — А тогда всего было в избытке.
Редкий лес незаметно закончился. И перед Дуней предстало обширное серо-зеленое поле болотины. Из него холмиками торчали поросшие мхом и спутанной травой кочки. И чернели редкие оконца застывшей воды.
— Сейчас, сейчас… — забормотала Марыська. — Дайка мне из корзинки лещину.
Дуня послушно подала крошечный пересушенный кругляшок ореха, и коза бросила его на влажный моховой ковер. Орешек покатился медленно, и Марыська посеменила за ним. Потом осторожно, стараясь ступать след в след, двинулась и Дуня. От вязкого сильного запах немного вело голову, и она похвалила себя за то, что подобрала в лесу обломок палки и теперь опиралась на нее как на посох.
Они шли и шли. Казалось, что этому болоту не будет конца. Топь колыхалась под толстым слоем травяной подстилки, выпуская вверх небольшие фонтанчики вонючей воды.
Было тихо и как-то пусто — мошкара не крутилась у лица, не зависали над водой стрекозы, не мельтешили водомерки, не мелькали блестящие спинки водяных жуков.
— Долго еще?
Унылое пространство болотины подействовало на Дуню угнетающе. Захотелось повернуть назад, поскорее покинуть это зыбкое странное место.
— Пришли уж, нетерпеливая. Всё-то тебе вынь да положь.
Марыська остановилась, забормотала, не проворачиваясь к Дуне:
— Достань пижму, проведи ею по векам.
— По своим? — Дуня осторожно вытащила из корзинки иссохший до хрупкости пучочек.
— Ну не по моим же! — досадливо всхрукнула коза и сердито повела ухом.
Дуня подчинилась, зажмурившись, а когда открыла глаза — вскрикнула от неожиданности, увидев недалеко от себя восседающую на широкой сплетенной из корней кочке обрюзглую женскую фигуру, укутанную в широкую серую шаль. Возле старухи помещался небольшой деревянный ларь с ключиком в замке. Пространство позади почти полностью скрывал туман. Сквозь него едва различимыми призраками просматривались размытые силуэты огромных деревьев, и между ними — что-то вроде крыши с коньком в виде головы какого-то животного. Дуня увидела их лишь мельком. Стоило моргнуть — и все исчезло. Остались лишь старуха на кочке, и плотная пелена тумана за ее спиной.
На первый взгляд Виринейка казалась обычной старухой. Дуня не сразу заметила, что вместо одной руки у неё торчит голая кость с обмотанной вокруг кисти цепью. Цепь тянулась из водяного оконца, и непонятно было к чему прикована бабка.
Виринейка сидела неподвижно, слегка приподняв кверху на удивление гладкое, без морщин лицо, с натянутой словно на барабане кожей. Платок плотно охватывал напоминающий тыкву перехватку череп. Глаза скрывались в темных тенях, но Дуня физически ощущала тяжесть старухиного взгляда.
Виринейка молчала и ждала. И тогда Дуня, прокашлявшись, прохрипела чужим незнакомым голосом:
— Нам… нам бы еды. Пожалуйста.
— Пуговицу! Пуговицу отдай! — боднула её в спину Марыська.
— Да… пуговицу… Вот! Это вам! — Дуня продемонстрировала старухе металлическую пуговицу Саматихи, и Виринейка медленно перевела взгляд на нее.
Потянулись томительные минуты ожидания — примет или забракует?
Наконец, в горле у Виринейки что-то забулькало. Она медленно и как-то неуверенно потянулась к Дуне обычной рукой. Расстояние между ними было приличное. Рука вытягивалась да удлинялась до тех пор, пока не поравнялась с замеревшей в ожидании Дуней.
— Положи на ладонь. Пуговицу. — подсказала Марыська. — И скажи заговор. Помнишь его?
Дуня неуверенно кивнула, и, опустив кругляшок на мягкую, мучнисто белую кожу старухи, прошептала немного неуверенно:
— Не зверям рыкучим, не птицам клевучим — тебе, Виринейка, вручаю этот предмет в качестве мены! И прошу дать за него то, что сама решишь!
Послышался гулкий вздох. Всколыхнулась вода в мутном оконце. Виринейка спрятала пуговицу в складках широкой шали, и с противным взвизгом повернула ключ в замке ларя. Черпнула из него рукой-костью горстку жуков, копошащихся в хлопьях тины, и, будто взвешивая, подкачала на весу.
От такого зрелища у Дуни отнялся язык. В голове заметались нехорошие мысли. Неужели пища, которую скармливала старуха деревенским — вот эти самые жуки да болотные травы? Обманка, принявшая вид нормальной еды? Получается, что Виринейка постепенно травит местных? Но зачем ей это??
Марыська молча сопела позади, а старуха медленно перевалила склизкий ком в другую руку и протянула Дуне… пакет муки, три проросшие картофелины и сморщенную луковицу с торчащим зеленым пером.
— Корзинку подставляй и кланяйся благодетельнице нашей! — пропела Марыська сахарно. — Уж так выручила! Так помогла!
— С-спасибо… — протянула Дуня, поглядывая на дары в корзинке. — Спасибо вам… так мы… пойдём?
Виринейка ничего не ответила.
— Пойдём. Пойдём потихохоньку, — забормотала Марыська и потянула Дуню за кофту. — Задом ступай. Не оборачивайся. Не торопись. Шажочек за шажочком. Я выведу.
Вспотев от напряжения — всё-таки вокруг была трясина — Дуня начала медленно отступать. Марыська держала крепко, тянула легонечко, и постепенно кочка с восседающей на ней старухой отдалилась и затерялась в наползающем тумане.
— Теперя можешь повертаться. — в голоске козы прозвучало явное облегчение. — Кажись обошлося. Выпустила нас.
— А могла не выпустить? — Дуня пошатнулась на сделавшихся ватными ногах. Признание Марыськи прозвучало зловеще.
— Могла. Если не по нраву что-то — запросто бы не выпустила. Так бы и блуждали по болотине до скончания веков.
— Спасибо, что просветила! Лучше поздно, чем никогда!
— И то верно, хозяюшка. Всему своё время. Свой черед. Знала бы ты об том раньше — пошла бы сюда? То-то! А пойти нужно было. Теперь у нас и еда прибавится. И Виринейка тебя увидала. Приняла. А то хороший знак.
Обратно шли в молчании. Впечатленная встречей Дуня попыталась было выведать у Марыськи про старуху, но коза не стала вдаваться в подробности, ответила коротко: «Сидит, чтобы мир в тарары не скатился, и на вашу сторону не полезли. А прикована потому, чтобы на месте оставалася». Вопросы о том, кто ее приковал и что за ларь такой волшебный проигнорировала совсем, отвлекшись на пролетающую мимо муху.
— Вона, вишь, полетела?
— Муха?
— Икотка же! В наших местах держи ухо востро! Примечай да приглядывайся! Небось баба Куля пустила по следу. Она за шишку на тебя ох и зла!
— Это я на нее злится должна! — возмутилась Дуня и отогнала рукой закружившую возле муху. — Кыш. Кыш, лети отсюда!
— Рот не разевай, сказано! — прикрикнула на нее коза. И уже более спокойно продолжила. — А злиться попусту тебе нечего. Ты ж Куле все возвернула.
— В смысле? — Дуня приостановилась, позабыв о мухе. — Ты хочешь сказать, что шишка теперь у Кули??
— Агась. Ты ж шишку обратно вернула. Забыла что ль слова заговора?
— Нет, но… я не думала, что это действует так… прямо…
— Ха! А как еще? В каждом слове свой смысл. Как скажешь — так и случится. Потому думай впредь, когда заклятку творить станешь. А Кульке поделом! Пусть знает, на что ты способна. Теперь точно впрямую не полезет. По-тихому пакостить начнет.
— Вот спасибо… — озадаченно протянула Дуня. С соседями враждовать не хотелось. Но если те начнут первыми, ничего не поделаешь — придётся отвечать.
— Дак повадка такая. Иначе не может. Ведьмы же разные бывают. Некоторые только пакостями и живут.