Елена Ликина – Потустороннее в Ермолаево (страница 9)

Опасливо озираясь, Анна пробежала через дворик, заколотила кулаками в дверь.

– Кого ещё принесло? – закричала из-за двери хозяйка. – Чего надо?

– Тось, это я. Принесла колбасу.

– Чего по темну попёрлась? – Тося выглянула в щель. – До утра не могла подождать?

– Я как лучше хотела, а ты!.. Грубая такая!

– А ты не ведись на грубость, будь попроще. – выхватив пакет, Тося захлопнула дверь перед носом у Анны, даже не подумав её пригласить к себе.

К дому бабы Они Анна бежала бегом. Улица пустовала, но позади похрустывал снег, чудилось чьё-то сиплое дыхание.

Вновь на глаза ей попался ворон. Он перелетел над головой, закаркал хрипло, шумно замахал крыльями. Кто-то тоненько и злобно завизжал в ответ, но Анна не стала оборачиваться и смотреть.

Баба Оня открыла сразу же, будто поджидала возле двери.

– Я уж за тобой идти хотела, – призналась она, тщательно запирая замок.

– Я ворона видела! Он, кажется, меня спас! За мной шёл кто-то…

Баба Оня не удивилась, покивала согласно.

–Проныры. Они вроде разведчиков, перед самой длинной ночью появляются. Пошли деточка в кухню, покормлю тебя. Целый день не емши!

– Что за проныры, баб Онь?

– Так, нечистики мелкие. Больше пугают, чем вредят.

– Они боятся ворон?

– Не ворон, а ворона. Особенный он, один такой.

– Дрессированный?

– Можно и так сказать, – вздохнула бабка, щедро накладывая кашу на расписную узорчатую тарелку.

– Он на Тосиных воротах сидел. А Тося всё-таки странная! Нагрубила мне, в дом не пустила.

– Не со зла она, Аннушка. Причина на то имеется. Не скажу пока, какая. Узнаешь в свой черёд. Ты ешь, ешь. Нравится моя каша?

Каша была необыкновенная! Пропаренная в печи со сливками, густая, хоть ломтями нарезай. Попадались в ней кусочки фруктов, орешки да изюм. Трудно было оторваться от подобного угощения.

– Не могу больше… – наконец выдохнула Анна. –Так вкусно! Закормите меня, что джинсы не сойдутся.

– Всё на пользу. А то ведь ветром унесёт! Что станем без тебя делать? Где искать? – шутила бабка.

После пили чай с пряниками, и Анна разоткровенничалась, рассказала про своё детство.

– Бабуля тоже в деревне жила. Я её плохо помню, больше чувствую. Как стану думать о ней, сразу на душе теплеет. Словно обнимает меня кто-то. Трудно объяснить…

– Это бабушка тебе весточку шлёт, любовью своей поддерживает.

– Нет её давно.

– И что с того? Хоть не здесь она, да всё одно – наблюдает за тобой, оберегает. Жизнь, Аннушка, не кончается…

Как убрали посуду, баба Оня загасила свет и подошла к окну. Осторожно приподняв занавеску, поманила:

– Подойди, деточка, что покажу.

Во дворе перед снеговиком суетились существа, отдалённо смахивающие на кошек. Они то вскакивали на задние лапы, то опускались на четвереньки. На тощих тельцах напялены были какие-то одёжки, на головах то ли шапки стояли торчком, то ли уши.

–Шулиикуны объявились, – шепнула бабка. – Всегда загодя приходят, разведать что да как. Сегодня ещё в дом не сунутся. А вот завтра, когда самая длинная ночь в силу наступит, уже разгуляются…

– Разгуляются? – с тревогой переспросила Анна.

– Ага. Тёмное время в силу войдёт! Солнцеворотом его полная власть начнётся, водокрестом окончится. Теперь как стемнеет – на улицу ни ногой! Поняла?

– П-поняла. А как же остальные?

– Кто?

– Ну, здешние, деревенские. Они про это знают?

– А то. Каждый год так, привыкли уже. Загодя готовимся. Давай-ка спать, Аннушка. Завтра вряд ли получится.

Перед тем, как улечься, Анна не стерпела, выглянула в окно. Никого больше не было во дворе. Только снег валил густо и медленно, окутывая всё вокруг белой мглой.

7

Следующим утром хлопотали.

Баба Оня обошла комнаты, обмахнула стены травяным веником. Побрызгала по углам водой, начитала особый заговор.

После засобиралась на улицу, велела Анне:

– Составь письмецо. Укажи в нём, что хотела бы оставить позади. Подробно пропиши, что тревожит тебя, беспокоит. Сожжём потом твою записочку.

– Вы костер разводить собрались?

– Он уже горит, Аннушка, ждёт нас. Одевайся.

Во дворе намело снегу. Возле снеговика стояла нетронутая целина, никаких следов не осталось от вчерашних незваных гостей.

– Ох… Нехорошо, – приостановилась бабка перед ним. – Всё попортили ироды! Теперь только разломать.

Снеговик ухмылялся зло, шишка носа загнулась к низу, угольки глаз поблёскивали красным.

– Ткни его веником, Аннушка!

– Зачем? Я сейчас ему лицо подправлю.

– Лицо подправишь, а нутро нет. Порченный он, не зря вчера эти шастали. Ну, как проснётся ночью, пугать народ примется?

– Может тогда ваш домовой его подправит?

– Тише! Не вспоминай его, не зови! Нельзя ему теперь во двор! Ломай снеговика, говорю.

Жалко было Анне своих трудов, но пришлось послушаться, ткнуть веником в голову-шар.

– Так-то лучше, – покивала бабка. – Пойдем к костру.

Они двинулись к старой баньке, туда, где весело и споро занималось пламя. Дорожки за ночь порядком присыпало, идти пришлось медленно, проваливаясь в снег.

– Спасибо, батюшка, за подмогу, – поклонилась баба Оня старому строению. После развязала узлы, начала подкладывать в костёр старый хлам. Искры от огня летели по сторонам, пространство вокруг трепетало, и Анна невольно засмотрелась на яркие всполохи.

– Кидай сюда свою бумажку, – велела ей бабка.

Анна достала свернутый вчетверо листочек, скомкала для надёжности и бросила.

Она написала всего несколько слов – нелюбимая работа и одиночество.

Глядя теперь, как мгновенно смело пламя крошечный листок, и вправду поверила, что всё изменится к лучшему, и Новый год принесёт с собой только счастье.

– Хорошо мы управились, быстро, – улыбнулась довольная баба Оня, смахивая с лица невесомые снежинки. – До чего люблю зиму!..

– Вы зачем баньке кланялись?