Елена Ликина – Потустороннее в Ермолаево (страница 37)
– Мне нужна! Люблю я Анну! – шагнул вперёд Тимофей.
– Ты здесь, я же про ту сторону речь веду.
Анна, услышав его слова, потерялась от счастья. Кинулась к Тимофею на шею, зашептала ответное признанье.
Рядом шумно высморкался дворовый:
– Я и сам чуть в неё не влюбилси. Хороша девка!
Увидев недовольство во взгляде Морены, встряхнулся да щипнул Анну за ногу. Прошипел сердито:
– Матушка ответа ждёт, уважь её желанию!
– Простите, – раскраснелась Анна. – Я… родителям нужна!
– Докажи.
– Но… как? Мы семья, они меня любят…
– Докажи. – повторила Морена. – Позови их.
– Как позвать?
– Обычно. Услышат ли только?
– Как же они услышат, если далеко?
– Позови! – возвысила голос Морена.
И дворовый снова щипнул Анну, чтобы смолчала.
Анна зажмурилась. Представила, как мать курит да болтает с подругой. Увидела отца, пристально приглядывающегося к очередному мазку на холсте…
Позвала про себя:
– Мама! Отец!
Сначала робко, потом всё сильнее.
Мать как будто услышала, замерла на полуслове, обернулась растерянно…
– Мама! – настойчивее повторила Анна. – Мамочка!
Но та уже снова смеялась, что-то весело рассказывала собеседнице.
Отец её и вовсе не услышал, увлечённо рисуя новые образы на полотне.
– Нужна, говоришь? – выразительно сдвинула брови Марена. – Сомневаюсь! Так что жить вам здесь!
– Нет! – решительно заговорил Тимофей. – Не место Анне здесь. Я останусь. А её отпусти.
– Ох, люди… Определитесь уже. Отпущу, так и быть. Если слово дашь никогда больше с ней не видеться!
Тимофей взглянул на Анну с тоской, но смолчал, не смог решиться сразу на подобное обещание.
Замерла и Анна, не зная, что предпринять да вдруг услышала издали:
– Аннушка! Внученька! Мне ты нужна, мне! Как же жить без тебя буду?!
– Осторожней, Оня! Ещё врежемся куда! – кричала Матрёша.
– Подождите, не поспеваю за вами, – задыхаясь, просила Грапа.
Когда девчата выкатились из-за деревьев, кинулась Анна к бабе Оне.
– Сердцем почуяла, что неладно с тобой. – плакала бабка. – Прости меня, непутёвую. По нечисти убивалась, чуть тебя, родную, не потеряла.
Анна прижалась к ней, следом навалились Матрёша с Грапой. Виновато шмыгали носами, перебивая друг дружку каялись перед Анной.
Глядя на них, всплакнул и дворовый. Провыл, отжимая бородёнку:
– От, страсти какия! Всё ж доведёте меня до нервенного срыву!
Тоська нахохлившись, смотрела мрачно. Выжидала.
Хлопнула Морена в ладоши, скинула тёмную накидку, и стихли все разом. Во всей красе стояла теперь лесная хозяйка, блистала каменьями искристыми, сияла цветами расписными. Взирала бесстрастно, говорила громко:
– Дарю Тимофею свободу. Отпускаю и тебя, Анна. Здесь же останется та, кому предназначено было. Таково моё последнее слово. – и, взмахнув подолом, птицей яркой вспорхнула прочь.
Сжалась Тоська, окаменела будто. Молча смотрела перед собой, да только не видела ничего от шока.
– Прости, сестра, – с трудом прошептал Тимофей. – Мне жаль!
– Ох, Тоська-а-а, – в разнобой протянули девчата. – Как смогла ты… Как решилась ты на такое!
– Поделом злыдне!.. – припечатал дворовый.
Вздохнул Тимофей, свистнул тихонько и, когда слетел на Тоськино плечо ворон, сказал:
– Живёт здесь один, с нашей стороны. Не знаю, за что сослан. Поддержал меня, научил многому. Нужно будет – проси помощи, он не откажет.
Не ответила Тоська, будто не слышала. Так и стояла с потухшим взглядом.
Анна же склонилась к коту. Попросила о чём-то.
Разворчался тот, но послушал. Нехотя исчез да мгновенно вернулся, принёс с собой крошечный свёрток.
Приняла его Анна, развернула. Посмотрела, погладила да пошептала тихонько. И протянула Тоське свой второй оберег.
Мягко скользнула в ладонь трёхрогая лунница. Взблеснули камешки светом. Дёрнулась Тоська, отвернулась, пытаясь скрыть слёзы.
А когда приложила подарок к сердцу, поняла Анна, что всё сделала правильно…
С рассветом вышли из леса.
Медленно брели девчата, вздыхали, тянули в разнобой грустную длинную песню. Дворовый подпел было, старательно и фальшиво, да вдруг рассердился, прикрикнул:
– Что скукожилиси, девчаты! Радоватьси надо – свадебка да пир впереди! Гулять примемси, веселитьси!
– И то правда! – поддержала дворового Оня. – Чего мы расклеились? Запевай, Матрёша!
Матрёша откашлялась да завела громко:
Вы луги мои,
Вы зелёные!
На вас красочки
Всё багровые.
Я сорву цветок
И совью венок…
Звонкая и задорная, полетела песня над полем. Подхватили её Грапа с Оней, пританцовывать принялись.
Дворовый же охнул, схватился за пушистые щёки: