Елена Ликина – Потустороннее в Ермолаево (страница 26)
Солнце давно скатилось за край, теперь луна хозяйкой оглядывала окрестности, посылала вниз прозрачно-призрачный, зеленоватый свет.
Ночь трепетала. Шептались ивы. Камыш шелестел чуть слышно.
Шуршала и потрескивала сама темнота, подрагивая, шевелилась в лунном свете.
Расстроенная, сбитая с толку, присела Анна на берегу, задумалась о жизни.
Наверное, права была мать – не стоило ничего менять.
Возвращение в Ермолаево оказалось напрасным.
Все те, к кому она так стремилась, не приняли её в свой круг.
Осторожничают, умалчивают о чём-то… Словно считают её недостойной. А может опасаются чего-то?..
Но ведь и мать не понимает её, а отец вечно занят своими картинами.
Тимофей – тот жалеет и только… Баба Оня скрывается, избегает…
Никому до неё нет дела! Никому она не нужна!..
До того невмоготу сделалось Анне от этих мыслей, что сорвала она лунницу и зашвырнула подальше в реку.
Бесшумно скрылся оберег под водой.
И замерло на миг сердце, сжалось в тревожном предчувствии.
В том месте, где затонула лунница, поднялась голова – тёмная да гладкая, как у змеи. Скрывшись, вынырнула поближе. И выдвинулось в полный рост из реки
А по земле брели к Анне другие существа – бледные и расплывчатые, почти бестелесные девы.
Вскочила Анна и сразу оказалась среди них, в самом центре нечистого хоровода. Взявшись за руки, двинулись водяницы по кругу, на протяжной унылой ноте завели монотонное пение, без слов, без смыслов. Голенастое нечто застыло неподалёку. В когтистой лапе сжимало оно лохматый венок из спутанных водорослей.
Поворачиваясь за водяницами, принялась Анна креститься. После осенила знамением нечисть. Но не испугались существа, продолжили кружение. И пели, пели!..
Тимофеева дара – обережного мешочка, что охранил от
Лунницу она утопила. Да и неизвестно ещё, помогла бы та или нет.
– Кто-нибудь, сюда! – позвала Анна, и закричала громче, что есть силы. – Сюда! Спасите! Тону!
– Что ж такое деетси! Ах вы, чертовки водянистые! А ну, пошли отседова! Кыш-ш-ш! Кыш-ш-ш, мокрота! – откликнулся знакомый голос.
Дворовый выпрыгнул из темноты, заметался по берегу, размахивая лапами.
– Кыш! Кыш, мокрота донная! Прочь, мокрухи недожаренные!
Водяные существа продолжали свой кружение, никак не реагируя на нападки кота.
Тогда тот кинулся к реке, застучал лапами по воде, заорал:
– Кум! Кум-водяник! Укроти хоровод, уйми мокроту!
Но не откликнулся водяной. Не всплыл из воды посмотреть, что случилось.
Вместо него вывалилась на берег ещё одна жуткая тварь.
Перемазанная тиной, некоторое время сидела отдуваясь. Глянцевые, бугристые от бородавок бока ходили ходуном. С раздутого лица следили за Анной мутные шарики белёсых глаз, лягушачий широкий рот кривился гримасой.
Неожиданно ловким прыжком перенеслась тварь в круг, цепко ухватила перепончатой лапой волосы Анны. И не было никакой возможности вывернуться, высвободиться из крепкого захвата!
Распался страшный хоровод, подступило голенастое существо, нацелилось на голову Анны венком…
– Пипец котёнку! – воинственно взревело рядом.
Меховым комом подкатился дворовый под длинные лапы, повалил голенастого навзничь! После с воем метнулся к жабоподобной твари, да только та оказалась проворней, отбросила его шлепком на середину реки.
Страх за дворового придал Анне сил. Извернувшись, пнула она в лицо водяную уродицу. А когда скользнул по ладони лунный свет – вспыхнули ярко линии судьбы, сложились в крест крестов, ослепили водяниц.
С визгом и воем, кинулись те по сторонам. Отступила, ушла под воду и мерзкая жаба. Подевался куда-то, уполз по траве голенастый.
В один миг опустил берег.
Лишь шли по воде пузыри – в том самом месте, куда ухнул дворовый…
***
С рассветом на реку опустился туман.
Костерок на берегу почти затух.
Дворовый задумчиво счистил с усов рыбью чешую и, сморщившись, потёр плечо. Теперь долго будет болеть – старая водяниха была тяжела на лапу.
Анна дремала рядом. Иногда ворочалась и вскрикивала сквозь сон, и тогда кот грозил пальцем крошечной старухе, словно слепленной из серой паутины. Кутаясь в истрёпанную шаль, склонилась она над лицом спящей, будто разглядывала что-то.
Наконец, кот не выдержал, прошипел сердито:
– Что крутисси вокруг девки. И так намаяласи бедолажная наша. Уйди прочь! Пусть хочь отдохнёт малостю.
– Для неё же стараюсь! От Они весточку транслирую!
– Транссс… рули… лиру… Тьфу на тя, дрёмка! Откуль только набраласи словесов? Переведи!
– Как был тупицей, так и остался! Хорошо, что не пошла за тебя. – старушонка кокетливо склонила голову, погрозила дворовому пальцем.
– Дурной был, вот и сваталси. Таперича ни в жисть не повторил бы! От зауми твоей у меня колики буровят.
– Колики у тебя от сырой рыбы! Обожрался на дармовщинку!
– Меня кум-водяник угостил. Посидели, побалакали. Если б не дурища та, – кот кивнул в сторону Анны, – погостить бы осталси, недельки на две.
Вскрикнув, Анна завозилась снова, и дрёма легонько подула ей в лицо, принялась обмахивать дырявым веером. От каждого движения с перьев сыпались пух да труха, но Анна успокоилась, задышала ровнее.
– Что учудила-то! Лунницу задумала утопить! – кот поднял оберег за шнурок, покачал на весу, рассматривая.
– Не её это знак, – поджала губы дрёма.
– Твоя правда, – вздохнул кот. – Другое сродство у нашей Анютки.