Елена Ликина – Колыбельная для ночницы (страница 4)

— И что было дальше? Как ты справился, Петька?

— У меня напоминалка на телефоне сработала. До сих пор не пойму — с чего вдруг. Я на утро ставил, на шесть часов. А она ночью включилась. Часа три было. Что-то около того. Запиликала, заиграла. И сразу отпустило, тяжесть сошла. Я глаза распахнул — а Влада склонилась надо мной и смотрит. И улыбка такая неприятная, не обычная её улыбка! Только я прочухался — она прилегла. Объяснила, что я закричал во сне, вот она и испугалась, поднялась посмотреть. Но я не верю, Зось. У неё на лице не испуг был — а интерес, что ли. А еще удовлетворение. Будто я подопытный какой, и всё идёт по плану! С ней что-то нехорошее происходит, Зось. С Полиной тоже похоже начиналось. Помоги разобраться, Зось! Как друг прошу! — Петька вздохнул и, решившись, добавил. — А еще Влада на детей заглядываться стала. У нас в соседях семья с двумя малышами. Раньше они ей безразличны были, здрасьте да здрасьте. А теперь как увидит — так шею тянет, всё смотрит — не может оторваться прямо! И улыбку такую корчит искусственную, сюсюкает так фальшиво — какие милые, какие чудесные крошки. Приводите их к нам, я с удовольствием пригляжу. А дети от неё шарахаются, будто чувствуют что-то. Помоги, Зось!

— Да почему я-то? — Зося отвернулась.

Как припекло, так сразу вспомнил про дружбу после стольких лет! Но упрекать Петьку она не стала, ни к чему были теперь глупые детские обвинения и обиды.

— Потому что с нами тогда была. На практике в деревне. Потому что глубоко в теме! Я думаю, всё с того лета началось. После того, как у бабки Филониды заночевали.

— С той ночи? — Зося вспомнились скрипучий голосок и жуткие слова тихой колыбельной. Уже потом, занимаясь исследованиями, она поняла, насколько расходились они с истинным смыслом песни, какую силу в себе заключали.

— Я тогда видел что-то, в бабкином доме. Вроде тени на стене. Большой, изломанной. Как корявая ветка. — пряча глаза, Петька пригладил коротко остриженный затылок. — Понимаю, что это звучит дико…

— Почему же сразу не признался? — перебила его Зося. — Нужно было расспросить бабку!

— Да как-то стыдно было… Боялся — девчонки засмеют. А потом Полинке поплохело. Не до тени стало. Отвлёкся и забыл.

— А пение слышал?

— Пение? — Петька явно не ожидал подобного вопроса.

— Пение. Что-то вроде колыбельной.

— Не было пения. Только дождь шумел. И бабка похрапывала.

— Ясно. И что эта тень?

— Да ничего… Проползла по стене и утянулась за дверь.

— За дверь — эту куда? К нам?

— К вам, — Петька виновато опустил голову. — Прости, Зось. Меня тогда как пришибло. Вроде паралича. Ни дёрнуться, ни заговорить — ничего не мог. И почти сразу вырубился.

— У тебя тоже была кукла?

— Какая кукла? — не понял Петька. — Никаких кукол я не помню. Травы пучками были, косичка какая-то из сена и маков. А кукол вроде не видел. Ты почему спросила?

— Потому что нам бабка куколок положила. Не куколок даже — маковые стебли с коробочками. И на каждом тканевая обмотка.

— Зачем?

— Для защиты.

— От кого?

— От ночницы, Петь, есть такой опасный дух. Или демон. Потустороннее существо. Мы про него позже проходили, уже без вас.

Петка моргнул растерянно и закусил губу.

— Та тень, что я видел… ты думаешь — это была ночница??

— Не знаю. Могу только предположить. Филонида же не зря обереги всем раздала.

— Но мне не дала!

— Потому что у неё в комнате их и без того было полно! Сам же сказал, что видел маки. Маки, Петь, первейший оберег от ночных кошмаров. Это я тебе как специалист говорю.

— Как специалист, — Петька улыбнулся. — Ты где работаешь-то?

— Пока нигде. Только магистерскую защитила. «Мифологическая персонификация «ночного кошмара»: структура фольклорного образа и ареалы его бытования».

— Впечатляет, — покивал Петька. — Круто сработала. А почему именно эта тема?

— Всё потому. Увязла я в ней как муха после той ночи.

Они помолчали. Петька полез посмотреть сообщения, а Зося украдкой продолжала его разглядывать, радуясь, что больше не испытывает ни обиды, ни сожаления об утраченных отношениях.

Откровенно говоря, по-человечески ей была безразлична судьба близнецов. Но ради научного интереса стоило попробовать разобраться в случившемся. Именно тогда за столиком в кафешке Зося приняла решение вернуться в Патрикевичи и с пристрастием расспросить бабку Филониду…

…Рядом на дереве настойчиво прострекотала сорока, оранжевым всполохом мелькнул лисий хвост.

Зося встряхнулась и медленно пошла к деревне, даже не подозревая во что ввязывается.

Дверь оказалась не заперта, и Зося, постучав, заглянула в полутёмные сени.

— Филонида Паисьевна. — позвала негромко хозяйку. — Вы дома?

— Дома, дома, — прошелестело из темноты. Белым пятном мелькнул платок, скрипнула внутренняя дверь, пропуская бабку в комнату.

— Гостей принимаете? — Зося удивилась такому странному поведению.

Филонида Паисьевна не поздоровалась, не поинтересовалась кого Зося ищет и что ей здесь нужно. Без всякого страха впустила в дом чужого человека. Не могла же запомнить её с прошлого визита? Ведь столько лет прошло. А может быть всё дело в причудах возраста? По Зосиным прикидкам бабке должно было быть примерно под восемьдесят лет.

Потоптавшись в сенях, Зося всё же решилась пройти дальше. Не торчать же здесь столбом, ожидая приглашения.

Может вернёшься? — скользнула в голове непрошенная мысль. Какое-то неясное предчувствие, слабый намёк на возможные неприятности попытались удержать девушку от следующего шага, но она предпочла этого не заметить.

Зря что ли потратила столько времени, добираясь в Патрикевичи? Да и Петьке обещала.

День выдался солнечный, яркий — июнь только-только набирал силу. А в доме было сумрачно и прохладно. И пахло как из погреба — отсыревшей древесиной и немного плесенью.

Зося остановилась у порожка, тщетно выискивая глазами хозяйку.

— Филонида Паисьевна. Где вы? — собственный голос прозвучал жалко и испуганно.

Что творит эта бабка? Неужели и правда выжила из ума?

Позади проскрипела дверь, отсекая возможность к отступлению, за печкой послышалась возня и встревоженный свист.

— Филонида Паисьевна! С вами всё хорошо? — проговорила Зося в пустоту, а потом ей на затылок легла чья-то рука!

Прикосновение холодных пальцев отдалось в голове вспышкой боли, и всё вокруг заплыло чернотой. Зося не смогла повернуться, не смогла сбросить руку-прилипалу.

В зависшей мути послышался звук чьих-то шагов, недовольное бормотание, упрёки. Кто-то засмеялся — зло, неприятно. А потом заспорили два голоса — на повышенных тонах, перебивая друг друга…

— Вот же принесло тебя не ко времени, дэвонька. Просыпайся, ну! Открывай глаза. Да ты слышишь меня? Дэвонька! Приподнимись, я помогу. Вот так, вот добра. Выпей водички, я на репейнике настояла. Глотни, не противься. Вот так.

— Что… случилось? — выдохнула Зося, пытаясь отвести от себя стакан с горьковатой жидкостью.

— Да уж случилось… — бабка Филонида осторожно подвела её к лавке, помогла присесть, подложила под спину вышитую думку.

В комнатке было светло, белые занавесочки трепетали от лёгкого свежего ветерка, солнечный свет ломтями лежал на пёстрых половичках, из корзинки на столе выглядывали румяные булочки. Всё это настолько не походило на прежнюю картинку, что Зося молча смотрела по сторонам, не в состоянии подобрать слов для вопросов. — Не ко времени ты зашла. Не надо было. Углядела, небось, курнелю-то? Она подманила?

— Сорока с лисьим хвостом? Я её видела… Только никто меня не подманивал. Я сама приехала. По делу! — память, наконец, полностью прояснилась, и Зося почти смогла стряхнуть с себя тягостное ощущение чужого прикосновения.

— По делу… Небось, за тех свиристелок волнуешься? — бабка Филонида снова протянула стакан, но Зося жестом показала, что пить не будет.

— Вы помните нас? Ведь пять лет прошло!

— Помню, конечно. У меня гости редко бывают.

— Но вы же знахарка? Корнеич рассказывал, что лечите людей.

— Приходилось и лечить. В помощи никому не отказывала. А вот тебя вылечить не смогу. Болит голова-то?

— Да нет. Подкруживается еще немного. А в остальном я нормально себя чувствую.

— Не поняла, значит, ничего? Не ощутила?