Елена Левашова – Помоги вернуть сына (страница 19)

В моем сердце вмиг поселился мрак. Черный, липкий, холодный… Кажется, у меня даже губы побелели, а глаза ввалились. Я тогда прошептала: «Мне никто не нужен. Только сын. Он станет моим единственным в жизни мужчиной». Что я могла сказать? Вцепиться в футболку Руса и требовать, требовать… Алиментов, помощи, всех благ от семьи Данилевских? Я даже знаю, что на все это скажет бабуля. Она нахмурится, сомкнет губы в тонкую напряженную линию, покачает головой, а потом вымолвит: «Гордячка, глупышка, графиня». А потом добавит свое коронное: «Кровь не вода».

Я боюсь – вот еще одна причина моего молчания. Вдруг родители Руса отнимут мальчика, посчитав меня горе-мамашей? Или затаскают по лабораториям? Я не хочу еще одного унижения… Не желаю что-то доказывать, просить, предъявлять права. Они еще о нашем браке не знают… Уверена, что это маленькое происшествие Руслан скрыл.

– Приехали, – Рус вырывает меня из задумчивости. – Все хорошо? Ты какая-то бледная. – Его горячая сухая кисть сжимается на моем запястье.

Да, бледная – сквозь меня просвечивается пустота… Мы смотрим друг на друга долгую минуту. В одном бабуля права – я глупышка, надумавшая себе черт те что. Глупышка, верящая в любовь и снова вязнущая в ее сетях, как маленький комарик.

– Просто устала. – Выдавливаю я и тянусь дрожащими пальцами к ручке.

– Приезжай, пожалуйста. Я буду ждать. – Бросает Рус на прощание.

Бабуля собирает вещи. Посередине комнаты лежит разобранный чемодан, а на нем покоится красная широкополая шляпа. Куда моя модница собирается в ней ходить? Смотрюсь в зеркало и натужно улыбаюсь своему отражению – не хочу, чтобы бабуля уезжала с тяжелым сердцем. К нашему удивлению, реабилитационный центр предоставил трансфер – комфортабельную «газель», приспособленную для инвалидов. Так что поедет моя бабуля к месту лечения, как белый человек.

– Привет, родная. – Обнимаю ее и нервно сглатываю. «Потерпи, Ладка. Потом поплачешь. А вечером наешься мороженого. Или сходишь с Маргошей в кино…».

– Как там мой внучок? – взволнованно спрашивает она. – Отец-то видел… сыночка?

– Видел. Сказал, что никогда не сможет полюбить чужого ребёнка. – Хрипло выдыхаю я.

– Зараза такая. – Сетует бабуля. – Полюбить он не сможет… Ну и не нужна нам его любовь.

– То есть ты не будешь говорить мне, что я дурёха, гордячка и графиня? – округляю глаза.

– Не буду, хотя это так. – Улыбается она, опершись на костыли. – Не ожидала я, Ладка… Думала, что он влюбился в тебя без памяти, а он… Молчи пока. Скажешь, когда вернешь права на мальчонку. Мало ли что его родители выкинут? Помоги-ка мне документы достать с антресоли. Сама побоялась лезть.

Я благодарно киваю, удивившись проявленному бабулей пониманию. Ставлю стремянку возле старинного дубового шкафа и лезу наверх. Снимаю с антресоли картонную коробку и случайно роняю наше с папулей совместное фото, сделанное незадолго до его смерти.

– Ты там не упала? – кричит бабуля. – Рентгеновские снимки в серой папке, там же заключения нейрохирурга и кардиолога.

– Уже несу. – Кричу в ответ.

Хватаю расколовшуюся рамку и обнаруживаю под фотографией письмо… Пальцы дрожат, сердце пропускает удар, когда я раскрываю сложенный листок и начинаю читать:

«Милая моя доченька. Если ты читаешь эти строки, меня уже нет в живых. Меня преследуют искатели нашего фамильного клада – наследства, оставленного графом Аракчеевым своему сыну – моему деду. Я спрятал его в доме, переверни письмо и изучи схему. Верю, что ты распорядишься ценностями добросовестно».

– Ладка, за мной уже газель приехала! Ну где ты там?

Кровь толчками бьется в виски, от моей бледности и следа не остаётся. Клад? Так он существует? Из-за него меня жестоко избили, а дом перевернули?

– Иду, бабулечка. Вот твои документы. – Протягиваю папку, глуповато улыбаясь.

– Красная как рак. Плакала, что ли? По Русику своему убивалась?

– Вот еще. Просто… жарко дома у нас. Вот и все. – Фыркаю и склоняюсь к чемодану, чтобы его застегнуть.

Провожаю бабулю до машины. Упрямица идет на костылях, игнорируя мои мольбы воспользоваться коляской. Выдыхаю, когда «газель» скрывается за поворотом. Боязливо озираюсь по сторонам и запираю дверь изнутри. Клад. Клад, черт возьми! Он вправду есть. Зашториваю окна и разворачиваю папино письмо. На схеме, бегло нарисованной карандашом, изображен план нашего дома. Бреду в спальню родителей и снимаю со стены ковер – наследие советских времен, с которым бабуля не желает расставаться. Без труда нахожу пустоту в стене, прикрытую плоской железной дверкой и вынимаю из ниши большой металлический ящик. Импровизированный сейф заклеен обоями и внешне никак не определяется. Сама бы я никогда не додумалась, что клад спрятан там… С замиранием сердца достаю содержимое… Бархатный мешочек с крупными бриллиантами, комплекты украшений графского рода из золота с сапфирами, изумрудами, бриллиантами… Старинные монеты 1802 года, золотые пятирублевые монеты, десятирублевые, червонцы… На дне сейфа вижу пять полотен неизвестных мне художников… Глубоко дышу, пытаясь осознать случившееся. Я богатая наследница. И… могу обойтись без снисходительной помощи Данилевского. Телефон вибрирует, взрывая тишину. Рус, собственной персоной…

«Ты не забыла о работе, Аракчеева? Прислать Германа?»

«Нет. Приеду через час», – отвечаю я.

Пожалуй, этот бриллиант потянет на миллион… Возвращаю ящик в сейф, беру альбом со своей родословной и вызываю такси. Я знаю, кому смогу продать камень…

Глава 29

Лада.

– Погулять решили? – улыбается таксист. Его длинные густые усы смешно шевелятся.

Пожалуй, надо расслабиться и сбросить с плеч напряжение, а на лицо надеть маску беззаботности. А то вид у меня, словно я что-то украла и скрываюсь от правосудия!

– Да, решила с подругой встретиться, – нарочито широко улыбаюсь и облегченно вздыхаю.

Я знаю, куда ехать. Элитный антикварный салон Фельдмана находится на первом этаже старинного дома постройки девятнадцатого века. Красивое здание на пересечении улиц Ленина и Комсомольской. Широкие витражные окна и вычурная вывеска привлекают внимание туристов и горожан. Поблизости банки и крупные супермаркеты – легко обвести таксиста вокруг пальца и выйти поблизости, не вызывая лишних вопросов.

– Возле «Ленты» остановите, пожалуйста, – сую мужчине купюру и придвигаюсь к пассажирской двери. Крепко сжимаю сумку, вновь наполняясь тягучим волнением… Скорее бы избавиться от бриллианта и вернуться в целости и сохранности домой! Вернее, к Данилевскому… Будь он неладен.

Тяжелая дубовая дверь с трудом поддается нажиму моих рук. Висящий над головой колокольчик взрывает тишину громким переливом. На звук выходит владелец салона – Карл Яковлевич – давний знакомый папы. Когда я была маленькой, мы с папулей частенько захаживали к старику в гости. Сейчас он, наверное, меня и не вспомнит…

– Здравствуйте, Карл Яковлевич.

– Добрый день, дитя. Вы что-то хотели? – он вынимает из нагрудного кармана очки в золотой оправе и надевает их. Прищуривается.

– Есть разговор. Мы можем пройти в ваш кабинет? – вздыхаю я.

– Циля! Присмотри за товаром! – кричит он. – Идемте. Как вас?

– Лада. Аракчеева Лада Григорьевна.

– Постойте-ка… Аракчеева? – Карл Яковлевич приспускает очки к кончику своего длинного носа и смеривает меня взглядом.

– Да, вы знали моего папу. Если сомневаетесь, я могу показать документы. Родословную, альбомы, гербовую книгу…

– Чудеса! Я помню вас совсем крошкой. Циля, принеси нам чай в кабинет. Или вы хотите кофе?

– Чай. А лучше… сразу к делу. Признаться честно, я тороплюсь на работу. – Озираясь по сторонам, отвечаю я. Молю бога, чтобы нам никто не помешал…

– Присаживайтесь, дитя мое, – Карл взмахивает ладонью в сторону софы, обитой блестящим синим бархатом. – Только аккуратно – на тумбочке фарфор Кузнецовской мануфактуры. Начало девятнадцатого века! – с придыханием добавляет он.

– Карл Яковлевич, я хотела предложить вам старинную вещь. Может, среди ваших покупателей найдутся ценители… бриллиантов времен Александра первого? Я принесла один…

– Так чего же вы медлите? Давайте его скорее!

Фельдман возбужденно потирает руки, гремит ящиками стола в поисках лупы и специальных перчаток. Ерзает на скрипучем кресле и нетерпеливо следит за моими действиями… Я расстегиваю молнию сумочки, выуживаю ювелирную коробочку и… неуверенно распахиваю ее.

– Ох, – не сдерживает он стона. – Божественно! Ну, дайте же мне его.

Фельдман внимательно разглядывает камень в лупу, исследует размер, прозрачность, качество огранки, не забывая восхищенно охать и облизываться. Неужели они все такие – эти чудаки-коллекционеры?

– Даю два миллиона, – облегчено вздыхает он, не выпуская камня из рук.

Я ошарашенно молчу. Два? Я думала, что и одного не получу…

– Ну что же вы молчите? Мало? Поверьте, другие антикварные салоны не предложат вам и пятисот тысяч. – Качает головой Карл Яковлевич.

– Я согласна. – Хрипло произношу я. – Когда вы будете готовы…

– Циля! Принеси два миллиона из сейфа. – Командует он. Запускает пальцы в длинные седые пряди и взлохмачивает их. Нервничает, как фанат на футбольном поле. – Такие вещи нельзя отпускать, Лада. У вас есть еще что-то? Золото, посуда?

– Нет, – вру я. – Папа все продал при жизни.

Циля приносит новенькие пятитысячные купюры, перевитые банковской резинкой. Улыбается, метнув взгляд на сияющий бриллиант. Ну и пусть… Может, кто-то меня осудит – плевать! У меня нет другого выхода… Я жертвую бесценной вещью ради счастья сына…