Елена Левашова – Чудо для Алисы (страница 38)

– Спасибо, деда, – кричу я в ответ. Набрасываю халат, оборачиваю волосы махровым полотенцем и выхожу. Надо же, четыре пропущенных.

– Мир, не волнуйся, я дома, меня довез Иван Тимофеевич… – я сразу же перезваниваю.

– Алиса, ты стоишь сейчас? – спрашивает Мир. Хм, Алиса? Не Лиси и не Лис, а вот так официально? Сердце больно толкается в ребра и ухает вниз.

– Мир, что случилось?

– Сядь, пожалуйста, детка, прошу тебя, – от меня не укрываются нотки волнения в голосе Боголюбова.

– Села. Доволен? Что там у тебя? – Я плюхаюсь в кресло возле пылающего камина. Поленья потрескивают, из камина вдруг вылетает горящая искра.

– Алиса, мне позвонила мама Богдана. В день отъезда в Грузию он попал в аварию. Серьезную аварию, Лиси…

Глаза мгновенно застилает слезами, телефон выпадает из безвольной кисти, а из груди вырывается хриплый стон… Я слышу льющийся из динамика голос Мира: «Он жив, Лис! Жив!» Слова, как глоток свежего воздуха или спасительная соломинка, вытягивают меня из темной бездны бессознательности. Подхватываю трубку и отвечаю, отдышавшись:

– Что с ним? Где он?

– В реанимации областной больницы. Я только вышел из операционной и не видел Богдана. Лис, дождись вечера, пойдем вместе, хорошо? Одну тебя не пустят.

Все как в тумане… Сквозь слезы вижу размытые силуэты деда Никиты и тети Глаши. Горло наполняется горечью, грудь сдавливает тисками так, что я не могу вздохнуть. Почему же Алла ничего не сказала? Никогда не поверю, что она не знает.

– Богдан… – выдавливаю чуть слышно. Голос звучит утробно, неестественно хрипло. – Богдан… Он в тяжелом состоянии, в реанимации. Он разбился, деда…

– Господи! – Дед Никита порывисто обнимает меня и непрерывно причитает. – Звони скорее знакомому водителю, пускай возвращается.

«Приемные дни: среда и пятница, 14:00–15:00» – тупо вожу взглядом по строчкам на железной двери реанимационного отделения. Справа от двери звонок. Тянусь к кнопке одеревенелыми пальцами и нажимаю.

Из проема высовывается голова дежурной медсестры:

– Девушка, там не по-русски написано?

– Мне надо… там Богдан Рябинин, он у вас?

– У нас. Привезли два часа назад из операционной. А вы кто? – Женщина складывает руки с ярким маникюром на пышной груди.

– Я его… он мой…

– Значит, никто. Разговор окончен. Родители Рябинина только что уехали, а посторонним вход в отделение запрещен, – бойкая сестричка отталкивает меня и закрывает дверь перед носом.

Барабаню что есть силы и кричу:

– Откройте немедленно! Мне нужно его увидеть! Я… я… люблю его. Богдан…

– Я сейчас охрану вызову! Хватит стучать! – визгливо отвечает она.

Я бессильно опускаюсь на пол. Минуты складываются в часы, за окном темнеет и начинается метель. Снежинки стучатся в окно, ветер завывает в щели. Больничные коридоры пустеют. Внутренности выворачивает от сдерживаемых рыданий и обиды: люди в белых халатах равнодушно шастали мимо, делая вид, что меня нет, или пытались выгнать.

– Доктор, у нее температура поднялась, – чувствую чьи-то ладони на своем влажном лбу. Неужели я отключилась? От долгого сидения на полу ноги налились свинцовой тяжестью, спина затекла. – Девчонка горит. Не хватало еще, чтобы коньки здесь отбросила. Может, пустим?

– Богдан… Богдан, – всхлипываю чуть слышно. Слезы безвольно катятся по щекам. Размытый силуэт доктора в зеленом медицинском костюме склоняется надо мной. В нос ударяют запахи лекарств. – Пустите…

– Пойдем, горе кучерявое, – мужчина тянет меня за руку и поднимает. Шатаюсь и с трудом удерживаю равновесие, стоя на онемевших ногах. – Таня, дай ей халат и бахилы.

Медсестра заставляет меня умыться и провожает в палату. Мы идем по широкому белому коридору. Вдоль стен стоят каталки и пластиковые стулья. В воздухе витает запах дезинфекторов. Таня жестом показывает на дверь и, что-то буркнув под нос, уходит.

Богдан спит. Из его правой руки торчит катетер, левая полностью забинтована.

Осунувшееся лицо парня разукрашено разноцветными синяками и ссадинами. Они повсюду: на лбу, скуле, подбородке… Бровь рассечена, в ране виднеется запекшаяся кровь, под глазами пролегают глубокие тени.

До боли прикусываю щеку изнутри: Таня запретила мне рыдать в палате. Тихонько придвигаю больничную табуретку к кровати и сажусь. Палату наполняют звуки работающих приборов и его ровное, спокойное дыхание. Я не выдерживаю: обнимаю Богдана за плечи и утыкаюсь в его грудь. Какая же она горячая, широкая, надежная. Любимая. Его сердце бьется так громко, что грозится разорвать грудь на кусочки.

– Господи… – только и могу произнести я. – Пусть он выздоровеет. Ничего больше не прошу у тебя… Пожалуйста, боже, я его люблю…

– И я люблю тебя, Алиса, – шепчет он в ответ. Вздрагиваю от неожиданности. Видит бог, я не хотела его будить. – Очень люблю. С первого взгляда.

– Богдан, – я плачу и крепче прижимаюсь к его пылающей груди.

– Не могу тебя обнять, Алиса, – виновато произносит он. Мы смотрим друг на друга и не можем наглядеться. Из его глаз струится неподдельное счастье.

– Ничего страшного, Богдан.

– Алиса, мне столько нужно сказать, родная. Я спешил к тебе, веришь? А еще… – лицо парня искажается гримасой боли. Кажется, слова даются ему с трудом. – Твои картины… – он натужно сглатывает.

– Я знаю. Не говори, пожалуйста, ничего.

– Ты нужна мне, любимая. Только ты… только ты, Лиса, – Богдан тянется ко мне и нежно целует щеки, лоб, нос. Я смеюсь и целую его обветренные губы в ответ.

Мне кажется, я слышу шелест ангельских крылышек над головой. Боясь спугнуть волшебство момента, я кладу голову на грудь Богдана и закрываю глаза.

Глава 35

Шаги отдаются эхом в лабиринте каменных коридоров прокуратуры. Яркое летнее солнце струится через высокие окна и путается в блестящих локонах моей Алисы.

– Как я выгляжу? – шепчет она, резко остановившись. Слегка прикусывает губу. Ее длинные ресницы трепещут, на гладкие нежные щеки наползает румянец. – Богдан, что ты молчишь?

Алиса приосанивается, поправляет полы легкого светло-голубого пиджачка и внимательно смотрит на меня. Мой Лисенок. Маленький, взволнованный и самый любимый. Я скольжу взглядом по хрупкой фигурке и задерживаю его на пухлых губах, тронутых розовым блеском. Поверить не могу, что сегодня мы поженимся! Как только я оправился после аварии, сразу потащил мою девчонку подавать заявление.

– Лиси, не волнуйся. Я с тобой, – сжимаю ее ледяные пальчики и касаюсь губами уголка рта.

– Как не волноваться? Может, мне не положено? – Она опасливо оглядывает пропахшие пылью залы прокуратуры.

– Ты у меня самая смелая и отважная, не дрейфь, слышишь?

В конце коридора виднеется дверь в актовый зал, обитая темно-зеленым кожзамом. Я дергаю ручку и пропускаю Алису вперед. Наше появление сопровождается гулом мужских голосов.

– Пришла отважная потеряшка, – басит молодой крепкий блондин Глеб Пахомов, улыбаясь Алисе. – Молодежь, придется немного подождать: руководство будет с минуты на минуту, – добавляет важно и жестом указывает на места в первом ряду.

За небольшим деревянным столом перед сценой сидят Олег Капустин и майор Кононец. С Артемом Дмитриевичем я успел познакомиться во время нового расследования. Капустин здоровается и, сославшись на горящие сроки квартального отчета, зарывается в бумаги.

– Приветствую, Богдан Романович, – Кононец подходит и протягивает руку. Выглядит он подтянутым и спокойным.

– Добрый день, товарищ майор, – отвечаю на приветствие. – Или уже… подполковник? – Нахожу запоздалое объяснение довольному виду Артема Дмитриевича.

– Так точно. Поверить не могу, что дело закрыли!

Алиса поздравляет подполковника Кононца крепким рукопожатием, а затем вздрагивает как от удара, словно вспомнив что-то:

– Как? А сроки апелляции? Судебные заседания проводились в разных городах и регионах России, и о ходе следствия нам сообщал Кононец.

– На апелляцию подает только Юрий Синичкин, – брезгливо кривится Кононец. – Пятнадцать лет, установленные судом, показались адвокату полковника Синичкина слишком большим сроком. Тьфу! Я бы пожизненное дал! Вы бы слышали, какой цирк они устроили после суда, когда «почетного сотрудника Министерства обороны» лишали погон! Не удивлюсь, если они будут собирать подписи в защиту Синичкина.

– А остальные? – спрашиваю я.

– Николая Пахомова и Ярослава Кузьменко приговорили к десяти годам лишения свободы. С учетом других статей, которые изначально вешал прокурор: подделка документов, укрытие преступления, – такой срок – подарок для них. Кузьменко знатно обломался: он собирался баллотироваться как депутат под именем Лаптева Антона Сергеевича, представляете? Совсем совесть потеряли, твари продажные!

– Артем Дмитриевич, а Грузия рассмотрела ходатайство военной прокуратуры? Я помню, что они долго отказывались принимать к сведению… – осторожно произносит Алиса.

– Совсем недавно приняли. А толку, ребят? Обвинить Алашвили и Авалиани можно только в трусости или укрывательстве. Проще говоря, Алашвили не знал, что людей собираются убивать. Он хотел заработать деньги за ложное предупреждение о сходе лавины и камнепаде. Прослушав разговор Юрия Синичкина по рации, он испугался и открылся давнему другу – Зурабу Авалиани. Эти двое связались с военной базой Гори и попросили связиста сохранить записи разговора Синичкина с Ахмедом. Но офицеры предпочли молчать по многим причинам: Вторая чеченская война, постоянные битвы в ущельях, беспорядки, а главное – передача военных баз Министерству обороны Грузии. Тем более Ахмеда, как одного из предводителей банды ваххабитов, застрелили через год. Вот они и успокоились…