Елена Леонова – Девятый перстень (страница 27)

— Саш, давай ты первый, — сказал он, глядя на лейтенанта.

— Да, хорошо. В общем, около семи утра поступил звонок в дежурную часть. Потерпевшие — супружеская пара: Леонид Викторович и Лера Эдуардовна Твердовские, — прочитал Синицын в блокноте. — Они вернулись из отпуска и обнаружили открытую квартиру на Беговой улице. Вызвали полицию. У меня в дежурке приятель, он знает, что мы занимаемся ограблениями, ну и звякнул мне сразу. Я поехал на место, поговорил с потерпевшими. Как ни странно, но Твердовский сразу бросился проверять комод. В нём лежала шкатулка, оказавшаяся пустой. Тогда он мне рассказал, что там находился старинный перстень. Он и пропал.

— Что-то ещё украли?

— Нет, только кольцо.

— Что об этом кольце известно? — Саблин записывал на доску имена пострадавших и важные подробности.

— Ценность кольца в том, что оно принадлежало Керенскому.

Майор перестал писать и взглянул на лейтенанта.

— Чего? — искренне удивился майор. — Тому самому Керенскому?

— Ну видимо, да, — пожал плечами Синицын. — Я не стал выяснять, сразу позвонил вам.

— Так, понятно. Ещё один ценный перстень и известный в прошлом владелец. Чем занимается Твердовский?

— Он минералог. Жена геолог.

Саблин внёс информацию в таблицу.

— Дина, что у тебя?

Максимова достала блокнот.

— Калина Арно, женщина сорока восьми лет, по профессии художник-иллюстратор, проснулась ночью в своей квартире от резкого приступа тошноты и головокружения. Говорит, с трудом дошла до ванной, но потом ей показалось, что в квартире кто-то есть, но никого не обнаружила. Утром, около семи утра, она зашла в гостиную, где увидела валяющиеся на полу вещи. После этого и обнаружила пропажу перстня, который хранился в витрине с реликвиями её деда. Ну и вызвала полицию.

— А дед был кем-то известным? — уточнил Саблин.

— Да, художник по фамилии Арно.

— Не слышал о таком.

— Перстень когда-то принадлежал Рериху.

— Тоже художник.

— Да.

Саблин быстро записал на флипчарт новые данные, после чего сделал шаг назад, изучая получившуюся картину преступлений.

— Итак, у нас уже шесть пропавших колец, — резюмировал он. — В четырёх случаях жертвы ощущали тошноту и головокружение, некоторые — странный запах. В остальных двух случаях про запах ничего не известно, так как Дорофеева убили, а Твердовские вернулись из отпуска. Хм.

— Возможно, Сорока использовал токсин только тогда, когда в квартире находились люди, — предположил Синицын.

— Это очевидно. А с Дорофеевым у него вышел прокол, так как убийца не знал, что хозяин окажется дома. — Саблин посмотрел на часы. — Так, мне надо бежать к Ильичу, — он взял со стола телефон и сигареты. — Поговорите с пострадавшими ещё раз. Выясните, во-первых, имели ли они отношение к литературе, а во-вторых, знают ли они других потерпевших.

— Принято, — кивнула Дина.

Саблин вышел из кабинета, на ходу набирая номер Оболенцева.

Глава 42. Подмосковье. Вторник. 09:10

Убрав коробку обратно к стене, но захватив с собой папку с бумагами и снимок, Филипп спустился с чердака.

Пётр Иванович сидел на веранде, просматривая новости в телефоне. Он всегда был в курсе всего, что происходит в мире, интересовался политикой и культурой. Особый интерес у него всегда вызывали события на Ближнем Востоке, где конфликты нередко случались на религиозной почве, а так как профессор знал немало об истории тех регионов, он с особым вниманием наблюдал, как там разворачиваются события.

— Ну что, нашёл документы на дом?

— Нет, — Филипп сел в широкое плетёное кресло напротив дяди.

— Посмотри ещё в серванте в гостиной, кажется, там что-то было.

— Да, сейчас гляну. Слушай, я обнаружил на чердаке фотографию мамы. Не знаешь, кто это с ней? — писатель протянул дяде снимок.

Пётр Иванович поправил очки и взял в руки фото. Несколько секунд он его внимательно рассматривал.

— Нет, впервые вижу этого мужчину.

— На обороте написано: «Даурия» и «Мирон». Что это за место? От мамы не слышал это имя?

— Даурия… Даурия, — повторил Пётр Иванович. — Это где-то в Забайкальском крае, если я не путаю. А про Мирона никогда не слышал, — профессор вернул фото Филиппу.

— Она ездила туда, судя по всему, за месяц до смерти. Не знаешь — зачем?

— Соня же была журналистом. Возможно, занималась каким-то сюжетом там.

— От редакции?

— Да. Или сама что-то интересное нашла. Не знаю, — пожал плечами Пётр Иванович.

— Как странно. Я даже не знал, что она туда ездила. Не помню этого.

— Ты тогда много работал, да и было это давненько. Неудивительно, что не помнишь.

— Ну наверное, — Филипп убрал снимок в папку.

— А что там у тебя ещё за бумаги?

— Тоже нашёл на чердаке. Фото было как раз среди этих документов, — Филипп передал профессору папку.

Пётр Иванович начал изучать листы, исписанные от руки.

— Мне кажется, это мамин почерк, — предположил писатель.

Профессор закивал, не отрываясь от чтения.

— Похоже на какие-то заметки, — наконец сказал он.

— Думаешь, это то, над чем она работала в тот момент?

— Возможно. Держи.

Филипп забрал папку.

— Ну что? Будем собираться? — Пётр Иванович встал. — Думаю, пора ехать, чтобы не попасть в пробки.

— Да, давай.

Писатель вложил снимок в папку и отнёс её в машину, решив забрать в Москву.

Что-то странное было в этой неожиданной находке на чердаке.

Глава 43. Москва. Вторник. 10:30

Всю дорогу до дома Филипп думал о странном снимке.

Почему он ничего не помнит о поездке матери в Даурию? Он впервые вообще слышит название такой местности, а если мать упоминала о ней, наверное, запомнил бы.

Софья Сергеевна Журавлёва, или Соня, как по-родственному нежно называл её Пётр Иванович, была по профессии филологом, но так сложилось, что пошла в журналистику и почти всю жизнь проработала в газете «Аргументы и факты». Фамилия «Журавлёва» была по мужу, однако сына Филиппа Софья записала на свою девичью — «Смирнов», так как такую носил брат, известный профессор. Муж возражать не стал.

Филипп помнил, как мать вечерами готовила статьи и часто уезжала в командировки собирать материал. Иногда она рассказывала мужу и сыну об интересных фактах, которые ей удалось узнать, делилась мыслями, советовалась с ними, но близки они не были. Ещё с детства писатель знал, что мама — очень занятой человек, поэтому её часто не бывало дома, и у неё есть какая-то другая, профессиональная жизнь, не связанная с семьёй.

Отец же, наоборот, как и положено, после работы приходил домой. Константин Борисович Журавлёв, отец Филиппа, был занят в сфере информационных технологий. По профессии разработчик компьютерных программ, он много времени проводил за компьютером, закрывшись в кабинете по вечерам, а утром уходил на полный день в офис.

Всё детство писатель провёл в детских садах, лагерях, потом школа и продлёнка, откуда его забирала бабушка, если родители не успевали. Поступив в институт, Филипп уже был предоставлен сам себе, а затем сблизился с дядей, так как понял: его путь лежит в науку.