Елена Лаврова – Сепар (страница 6)

Так лежали они долго, пока не начал светлеть проём окна. Вдруг Василий Петрович резко встал и стремительно вышел из дома. Тимоша бежал за ним. Василий Петрович шёл к воронке, словно надеялся, что никакой воронки нет и сейчас он увидит Галю. Но воронка была, а Гали – не было. И тогда Василий Петрович понял, наконец, что всё это правда, реальность, от которой никуда не денешься и не убежишь. И Василий Петрович в отчаянии завыл в голос, как старый пёс, и вслед за ним завыл Тимоша.

Этот вой разбудил соседей. Соседка Татьяна, испуганно вцепившись в руку мужа, спросила:

– Шо это?! Шо это такое?! Кто это?!

Муж Татьяны, Павел Игнатьевич, встал с постели, выглянул в окно и ответил:

– Должно быть, собака Петровича по хозяйке воет.

– Нет, – встревоженно отвечала Татьяна, – это не собака. Это человек!

Павел Игнатьевич закурил.

– Надо пойти к нему. Как бы он чего не сотворил над собой, – сказала Татьяна и спустила полные ноги с кровати, нашаривая тапочки.

– Лежи! – приказал Павел Игнатьевич. – Здесь ничем не поможешь. Если он до утра доживёт, то ничего. Его отпустит.

– А если не отпустит? – настаивала Татьяна.

– Лежи! Не мешай человеку переживать. За него ты переживать не сможешь. И я не смогу. И никто не сможет.

Когда на востоке показался золотой краешек молодого солнца, Василий Петрович был уже в хлопотах. Он нашёл в чулане старый рюкзак, положил в него брезентовую куртку, которую всегда надевал на рыбалку, отцовский котелок, прошедший с отцом Василия Петровича всю войну, хохломскую, обгрызенную по краям ложку, помятую временем алюминиевую кружку, добрый запас дроби, кусок сала в холстинке и начатую буханку хлеба. Потом он перешнуровал берцы, надел рюкзак, снял в прихожей с гвоздя дробовик, повесил его на левое плечо и свистнул Тимоше.

Василий Петрович не запер дверь дома, оставил её приоткрытой, чтобы тот, кто придёт, свободно вошёл бы в дом. Они пошли с Тимошей сначала по улице, потом вышли на шоссе и двинулись вдоль посадки на запад, туда, где уже гремела канонада.

В кухне на обеденном столе была оставлена Василием Петровичем записка, которую немного позже прочтут соседи, пришедшие навестить его. В записке была только одна фраза: «Ушёл к Мотороле».

17 октября 2016 года

Горловка

Собака на крыше

В шестом часу вечера в дверь постучали. Сначала я не хотела открывать. Я лежала уже полчаса и тупо глядела в потолок. Только что закончился обстрел. Вода из кранов не текла, видимо, опять перебили водовод. Электричества не было. Видимо, опять порвали провода или перебили кабель. Телефон не работал. Легла связь. Да хоть бы и была. Запаса энергии у батареи было на донышке. Соответственно, не работали телевизор и Интернет.

Была середина августа 2014 года. Фантастическая жара иссушила поля и степь. Трава в степи царапала ноги, как железная проволока. Раскалённый асфальт и бетон к вечеру превращали пустынный город в пекло. Ничего не хотелось: ни двигаться, ни вставать, ни думать. И всё-таки уже полчаса я лениво думала о том, что, как только дадут воду, надо будет первым делом набрать её во все ёмкости, которые были в доме, и в ванну. Потом надо будет помыть полы и посуду, горой высящуюся в кухонной раковине. Потом устроить постирушку. И принять душ. А уж если дадут электричество, то перво-наперво накормить телефон. Позвонить подружке. Потом посмотреть новости по телевидению. Потом посмотреть новости по Интернету. Помахать друзьям лапкой в фейсбуке: мол, я жива, не волнуйтесь!

Воды и электричества в нашем районе не было четвёртый день, поэтому все мысли о том, что я сделаю, когда появятся вода и электричество, были необузданными фантазиями. Мечтать надо было о том, что сбудется в ближайшие часы. Через час, когда немного спадёт зной, я встану возьму две пятилитровые пластиковые бутыли, засуну их в сумку «кравчучки», позову с собой соседей. Они тоже возьмут пустые бутыли, и мы двинемся вниз по дороге, мимо девятиэтажек, мимо церквушки, мимо стай лающих собак, к роднику, бьющему на окраине города. До родника мы пойдём прямо посередине улицы, потому что давно уже не бегают по нашим дорогам ни автомобили, ни автобусы, ни троллейбусы. Не бегают с того времени, как начались артиллерийские обстрелы города противником.

До родника примерно километра четыре. В одну сторону. Обратно идти тяжелее, потому что в гору и с грузом. Хорошо, если повезёт и не начнётся обстрел. А если не повезёт, то идти будем под грохот канонады, уповая, что снаряды не упадут близко. Чтобы дойти живым туда. И живым вернуться домой. А у родника видимо-невидимо народу. Очередь. Все стоят и ждут, а ёмкости наполняются не быстро. Родничок маленький. И ещё нужно уповать, чтобы снаряд не упал возле этого родничка – источника жизни для целого района – и не засыпало бы его землёй. Вот обо всём этом я размышляла, лёжа на своей тахте, когда в дверь постучали ещё настойчивей.

И тогда меня вдруг подкинуло. Я вскочила. Ведь только что был обстрел! Вдруг что-то случилось! Вдруг кто-то ранен и кому-то нужна помощь. Соседи мои без серьёзной причины стучать не станут.

Я подлетела к входной двери, забыв о зное и тяжести в ногах, и распахнула её. За дверью стояли дети. Толпа детей разного возраста: от шести до двенадцати. Мальчики и девочки. Не всех детей родители вывезли из обстреливаемого города. Кто-то не успел. У кого-то не было для этого достаточно денег.

Я молча смотрела на детей. Дети – на меня. Девочка постарше выступила вперёд и сказала:

– Тётя Лена, помогите!

И тут они заговорили все сразу, перебивая друг друга, так что не было никакой возможности понять, что же они от меня хотят и какой помощи ждут. Пришлось наводить порядок. И выяснилось, что на крыше нашей девятиэтажки сидит собака. Нет! Не так! На раскалённой крыше нашей девятиэтажки сидит большая беспородная собака.

Сразу же явился вопрос: как собака могла попасть на крышу? Ведь надо было подняться по лестнице на девятый этаж, потом ещё один пролёт лестницы, ведущий на чердак, а уж оттуда подняться по очень крутой лесенке в семь ступеней на крышу. Ответа на свой вопрос, разумеется, не получила. Но следом явился ещё один вопрос, не менее загадочный: каким образом дети узнали, что на крыше сидит собака?

Пока мы поднимались на девятый этаж, я сама себе ответила на оба вопроса, потому что из сбивчивых ответов детей решительно ничего невозможно было понять. Перед обстрелом пёс гулял во дворе. Когда раздались первые залпы «Градов», от страха он ринулся в ближайший подъезд, в панике преодолел все девять этажей и очутился на чердаке. Там он по железной лесенке выскочил на крышу. И напрасно, потому что свист пролетавших снарядов там был ещё слышнее. Пёс залёг за балку и ждал, распластавшись на раскалённой солнцем крыше, когда весь этот ужас прекратится. Там его и обнаружили дети. Теперь оставался невыясненным вопрос, что делали дети на крыше. Я не стала устраивать детям допрос, потому что догадалась: дети были на крыше по той же причине, по какой там частенько бывала и я.

С крыши открывался вид на степь и перелески. Дом наш стоит на краю юго-западной части города. Перед домом пролегает дорога на север. И сразу за домом начинается степь с посадками. Степь на юг и на запад. Театр военных действий чаще всего можно было наблюдать на западе. Во время обстрелов там можно было увидеть много интересного: передвижение танков и САУ, БТР и БМП, гаубиц и «Градов», вспышки огня, вылетающего из дул орудий, разрывы снарядов и мин и дым, чёрными клубами понимающийся в бесстрастное небо. На всё это я ходила смотреть, хотя понимала опасность сидения на крыше. Дети делали то же самое. Просто мы с ними не совпали во время этих походов.

Дети пытались внушить мне версию, что во время обстрела прятались в подъезде, когда мимо них наверх промчался обезумевший от ужаса пёс. Они якобы пошли следом за ним и обнаружили его на крыше. Думаю, что они были на крыше, когда туда примчался пёс. Я сделала вид, что приняла их версию, и мы очутились на крыше. Здесь было ещё хуже и тяжелее, чем внизу.

Крыша была покрыта рубероидом, намазанным отработкой, то есть отработанным машинным маслом. Возможно, это была смесь отработки и битума. Крыша была раскалена, как сковорода. Пахло адом. Сверху палило солнце, клонящееся к западу.

Мы с детьми прошлись вдоль крыши на север, перелезли через балку высотой в полметра, и по другую её сторону я увидела пса. Это был чёрный и лохматый, безнадёжно беспородный и огромный пёс. Он лежал, вытянувшись вдоль балки. Изо рта вывалился малиновый язык. Пёс часто и быстро дышал, и его бока ходили ходуном.

– Плошку! Воды! Пить! Быстро! – командовала я. – Почему сами не догадались?!

Через десять минут дети принесли тазик с водой, и я поставила его у морды пса. Пёс хлебал торопливо и жадно. Драгоценная вода стекала с морды на рубероид. Влага испарялась на глазах. Мы столпились полукругом возле пса и смотрели, как он пьёт. Тазик опустел.

Малиновое безжалостное солнце спускалось слишком медленно. Надо было что-то делать. Дети расселись вдоль балки, как воробьи на проводе, и смотрели на меня. Я смотрела на собаку. Пёс не смотрел ни на кого. Он положил морду на передние лапы и закрыл глаза. В его позе была покорность судьбе и безнадёжность. Он решил, что здесь, на крыше, он в полной безопасности.