Елена Ласкарева – Проводница (страница 44)
Отплакавшись, обе посмотрели друг на друга. Глаза в глаза, тоже впервые за много лет. А потом Ксения разомкнула объятия и суетливо, кончиками пальцев, словно слепая, ощупала Ольгино лицо. Прошлась по губам, по векам, крыльям носа, потрогала торчащие уши, провела ладонью по жесткому ежику стриженых волос. Словно пальцам она доверяла больше, чем собственным глазам.
А потом, удостоверившись, что перед ней действительно Ольга, живая, из плоти и крови, Ксения тяжело поднялась с колен и будничным голосом сказала:
— Ну, ладно… Давай чаю попьем.
Ольга торопливо поставила на плиту чайник, достала чашки, сахар, а Ксения села на стул, на котором до ее прихода сидела Ольга, и закурила.
— Слава тебе, Господи, — повернувшись к иконе, сказала она. — Услышал ты мои молитвы.
— Мать, ты чего? — неловко усмехнулась Ольга. — Ты ж в жизни никогда не верила ни в Бога, ни в черта.
— В жизни не верила, — подтвердила Ксения. — А в смерти…
— Да вообще с чего вы взяли, что я умерла? В больнице я лежала, машина меня сбила, это да… Но так не насмерть же…
— Какая машина?! — опять всхлипнула Ксения. — Ты ж в поезде ехала… На Хабаровск…
— В Москве я была, мать, — досадливо поморщилась Ольга. — Я поезд догнать хотела, вот и думала из Москвы самолетом…
Ксения ахнула:
— Ты сбежать сумела, Оль? Ты мне расскажи… Ты все видела, да?
— Почему я должна от кого-то сбегать? — Ольга налила чай и села к столу.
Ей показалось, что мать тронулась умом от переживаний и не понимает простых и ясных вещей. Или, может, Лидка что-то с перепугу перепутала? Или приукрасила происшествие, как она это обычно любит делать?
— Ну, Лидка, — вслух сказала Ольга. — Никогда ничего толком не объяснит! Зараза! Она в рейсе сейчас или в простое сидит, не знаешь?
Ксения коротко мотнула головой.
— А ты в курсе, кого она в напарницы вместо меня взяла?
Ксения опять дернула головой и пожевала губами, словно хотела что-то сказать, да не смогла.
— Да, мать! — вспомнила Ольга. — А замуж-то она вышла? Или опять отложили?
— Нет… — выдавила Ксения… — Ты что ж, не знаешь ничего, Оль? Ведь нет больше нашей Лидочки…
— Брось, — не поняла Ольга. — Как это нет? Куда же она подевалась-то?
И тут до нее с опозданием дошел смысл сказанных Ксенией слов. Больше нет… это значит: нет и никогда не будет… Это как с Никитой…
— Как с Никитой? — упавшим голосом, еле слышно сказала она.
Два самых близких и любимых человека оставили ее, ушли туда, откуда не возвращаются… Почему? За что?
И тут же осеклась и сказала себе: знаешь за что… За все…
Корешок не в счет, он еще маленький, он сынок… А ни подруги, ни любимого у нее теперь не будет? Мало этой жестокой, незрячей богине было ее Никиты?! Ей еще и Лидка понадобилась?!
В душе было чудовищное опустошение. После выплаканных слез плакать она больше не могла. Потянула в рот сигарету и тут же выплюнула — такой горькой она показалась.
— Ты давай, мать, по порядку… — глухо велела она. — Видишь, как я от жизни отстала, ничего не знаю…
— Да, — Ксения тяжело вздохнула. — Если по порядку… То вы с Лидочкой как ушли в тот рейс, на Хабаровск, так из него и не вернулись… Лидочка пассажиры нашли утром, перед прибытием, уже на обратном пути… Она в проводницкой сидела, голова на столе, думали, спит… Подняли, а у нее… — Ксения провела рукой поперек горла.
— Как у Никиты… — с ужасом вспомнила Ольга.
— Ну да… — кивнула Ксения. — Лидочка, значит убитая… а тебя и вовсе нет… Что я пережила, Оль, ты и представить не можешь!
— Почему же, могу.
Ольга закрыла ладонями лицо. Перед глазами стояла Лидка, живая, веселая, смеющаяся… Значит, не довелось ей поездить в вагоне СВ? Значит, туда, к себе, в другой мир, она просила Ольгу не торопиться… И там, в этом проводницком раю, она опять одна, без напарницы, как в своем последнем в жизни рейсе?
— Ее в белом платье похоронили, как невесту, — продолжала Ксения. — В фате такой красивой, пышной… А уж Игорек как убивался, бедный… Он ведь запил, Оль. Так запил, что до сих пор выйти не может. Мы уж боимся, как бы и он вслед за ней не пошел… Такой совсем стал никакой, словно ничего не понимает…
— Давно это?… — спросила Ольга.
— Сорок дней справили, — утерла глаза Ксения.
— Да, и Лидка говорила, что сорок… — сама себе сказала Ольга.
— Оль, я Антоше не сказала ведь ничего, — спохватилась Ксения. — У меня прям язык не повернулся. Да и если бы похороны были, я б, конечно, привезла его с матерью попрощаться, а так… Зачем? Правильно, а?
— Правильно, — с облегчением кивнула Ольга. — Не хватало еще пацану зря переживать. Вот же я, живая.
Мишка Збаринов чудно вертел головой и все оглядывался на Ольгу, словно ждал, что она сейчас опять исчезнет. Он уверенно пробирался между оградками, ведя Ольгу самой короткой дорогой — от последней остановки автобуса, вверх по склону горы.
Если 6ы они шли от центральных ворот по аллее, то потратили бы на дорогу около часа, а так надо было только подняться вверх по гребню сквозь заросли дикого кизила и шиповника.
Кусты впивались колючками в руки, но Ольга отводила ветки в стороны, даже не чувствуя боли. Внизу, в овраге блестели мокрые от дождя крыши гаражей, а вдали виднелась другая гора, усеянная пятиэтажками нового микрорайона. Зеленая Горка, та самая, где жил Никита…
— Здесь, — Мишка остановился перед небольшим холмиком, покрытым увядшими цветами.
Ольга подняла глаза и вздрогнула. Прямо на нее смотрела Лидка. Огромная увеличенная фотография в рамке была укреплена несколькими кольями. Цветная, на хорошей бумаге, совсем не кладбищенского качества. Такую разве только на выставке повесить.
Лидка улыбалась и стыдливо прикрывала румяные, раскрасневшиеся щеки пышной белоснежной фатой. Она была так невозможно хороша, как не бывают красивы живые, обычные люди. Казалось, что и взгляд у нее какой-то запредельный, знающий нечто недоступное простым смертным. Казалось, что она худее и одухотвореннее, чем в жизни.
— Когда она успела в фате сняться? — спросила Ольга, разглядывая фото. — Ведь свадьбы не было.
— А это Генка-фотограф, — пояснил Мишка. — Он ее как-то на вокзале щелкнул, вот и нашел кадр. Красивая все-таки была Лидка, да? Хоть и толстая.
— Не толстая, — поправила Ольга. — А полная В самом соку.
Она положила на холмик цветы и сказала:
— Ну, привет, подружка. Так значит, да? Без меня отдыхаешь? Ты скажи, кто это сделал, а уж я…
— Да что ты сделаешь! — охладил ее пыл Мишка. — Ты лучше сама не особо высовывайся. Сдается мне, что там и на твою шею ножик припасен. Они не только по Лидкину душу приходили…
— Ой, Мишка, если б ты знал, как я дома хочу побыть… Намоталась я уже…
— Моталась, потому и живая, резонно заметил он. — Тебе ведь и Никита говорил…
— Никита… — Ольга повернулась к Мишке и сказала: — Ты иди домой, ладно? Я тут одна побуду. Хочу к нему без посторонних сходить.
— Я разве посторонний? — обиделся Мишка. Но потом махнул рукой и согласился: — Ладно, валяй. Я у остановки покурю пока.
Ксения собиралась в рейс. Она суетливо сновала по квартире, доставала из шкафа какие-то теплые кофты, даже ту памятную Ольге, вытянутую, зачем-то сунула в сумку.
— Мать, ты чего? Вынь, не позорься.
Ольга решительно вынула ее и ткнула обратно в шкаф. А Ксения не спорила. Она привычно отделила от купленного блока «Явы» пачку в домашнюю заначку и положила в кухне на полку. Глянула на Ольгу и спохватилась:
— Может, тебе еще оставить, доча?
— Да окстись ты! Я сто лет свои курю! — фыркнула Ольга.
Изменившаяся мать начинала даже пугать ее. Какая-то не такая, словно пришибленная. Не кричит, голос не повышает даже. Снует как тень, поглядывает искоса. Вот села, скрестила руки на коленях, как старуха.
— Ты ведь не знаешь, Оль. А я, пока тебя не было, фамилию поменяла, — вдруг объявила она.
Ольга аж поперхнулась от неожиданности.
— С какой это радости?