Елена Ласкарева – Проводница (страница 43)
Судя по тому, что небо за приоткрытой дверью едва серело, там, снаружи, уже занимался рассвет.
Станция была совершенно незнакомой. Маленький, запущенный вокзал виднелся вдали, а сбоку от Ольгиного состава стояло еще несколько товарняков.
Все тело ныло от неудобного сна среди разъезжающихся ящиков, на лбу постепенно проявлялась и медленно багровела большая шишка от удара о коробки. А ведь ей так крепко спалось, что даже снился мягкий комфорт СВ, горячий сладкий чай и напарница Лидка…
Странно, что это был сон… ведь все ощущения были настолько реальны. Даже во рту до сих пор сохранялся вкус клубничной карамели, а в воздухе чувствовался легкий, едва уловимый аромат Лидкиного «Опиума»…
Эх, Лидка, подружка… как ты там управилась одна в таком тяжелом рейсе? Ну, не обессудь, сквитаемся потом…
… Рядом с вагоном послышались чьи-то шаги, Ольга осторожно выглянула в приоткрытую дверь. По насыпи, хрустя галькой, шел мальчишка лет двенадцати, помахивая школьной сумкой.
— Эй, мальчик! — позвала Ольга. — Это какая станция?
— А что, свою проспал, что ли? — засмеялся мальчишка.
— Я серьезно.
— Это не станция, а город, — немного обиженно ответил он. — Майкоп.
Вот те на! Майкоп находится в железнодорожном тупике, здесь проходящих поездов не бывает. Ходит только парочка местных, да и те в сторону Ольгиного города не сворачивают.
Она спрыгнула на насыпь и увидела вдалеке здание вокзала. Ольга почти бегом добралась до него, пересекла площадь и вышла на ведущее за город шоссе. В последнем городском киоске она купила на оставшиеся деньги пачку сигарет и закурила, чтоб заглушить сосущее чувство голода. Ничего, до дома осталось не так далеко, можно и автостопом на попутках добраться…
Чем ближе она подъезжала к дому, тем больше начинало саднить сердце. Города мелькали за окнами попуток — Армавир, Невинномысск, Минводы…
Она шла по улице и с удивлением смотрела на смеющихся девушек в модных курточках, на палатки с мороженым, на продавцов ароматной дымящейся шаурмы, на обычную, повседневную жизнь.
Только после морозной заснеженной Москвы Ольга поняла, что такое курорт. Новыми глазами смотрела она на привычные с детства пирамидки кипарисов, на вечнозеленые, стриженные пышными шарами кустарники на городских аллеях. Здесь никогда не выпадал снег, и было тепло даже в одном свитере, вот только шапку она не снимала, боясь косых взглядов прохожих.
— Вай, девушка, почему проходишь мимо? — обратился к ней улыбчивый пожилой армянин. Покупай шаурму. Я тебе лучшие кусочки нарежу, совсем без жира…
Ольга остолбенела от неожиданности, повернулась к продавцу и изумленно спросила:
— А как ты понял, что я не парень?
— А что у меня, глаз нет? — обиделся армянин. — Девушку от парня не отличу? Подходи, дорогая, покупай.
Он чикнул ножом и отхватил от нанизанного на вертикальный вертел куска мяса несколько тонких полосок. Ольга отвернулась и сглотнула слюну, а потом улыбнулась ему через силу:
Нет, спасибо, дорогой, я мяса не ем.
Около витрины универмага она остановилась и глянула на свое отражение. Жесткий ежик волос немного отрос и уже не колол ладонь, когда Ольга приглаживала волосы. Лицо обветрилось и загорело, несмотря на то что солнце было по-зимнему нежарким, черты лица стали острее, резче, вокруг глаз прорезалась сеть мелких морщинок. Губы обметала багровая простудная корка, их все время хотелось облизнуть, а чем больше Ольга проводила по ним языком, тем сильнее они болели… Неужели еще можно распознать женщину в этом измученном создании?
Еще несколько кварталов, и она войдет в дом, примет душ, снимет пропотевшую грязную одежду и ляжет на чистую простыню… Какое наслаждение даже просто думать об этом… Нет, сначала она поищет Ксенину заначку. Мать всегда оставляет дома пачку сигарет от блока, когда уходит в рейс. Так что сначала она сядет и спокойно выкурит сигарету, выпьет чаю с сушками, а уже потом ляжет в постель…
— А-а-а!!! — тоненько заорала Ксения и замахала обеими руками, словно дым разгоняла. А потом ухватила с полки в прихожей большие пассатижи и решительно вскинула их над головой. — Не подходи!
Ольга вскочила со стула и повернулась к входной двери.
— А-а-а!!! — еще истошнее заголосила Ксения. — Изыди!!! Свят, свят, свят…
Она торопливо перекрестилась левой рукой, поскольку в правой сжимала пассатижи. Но она даже не обратила внимания на такую мелочь. Лицо ее побелело, в глазах плескался неподдельный ужас.
— Мама, — выдохнула Ольга, на всякий случай отодвигаясь в сторону. — Ты что? Это же я… Я вернулась…
Она сделала шаг по направлению к Ксении, протянула к ней руку, но мать шарахнулась от нее в сторону, как от привидения.
— Не пугайся, — торопливо заговорила Ольга, надеясь, что мать успокоится от звука ее голоса. — Я просто волосы отрезала…
Ксения еще раз широко перекрестилась, не отводя от Ольги расширенных глаз, а потом покосилась куда-то в угол. Ольга тоже повернула голову и увидела то, чего в их доме никогда прежде не водилось, — маленькую иконку Казанской Богоматери. Потом перевела взгляд чуть выше и остолбенела. Над иконой на стене висел ее собственный увеличенный из паспортной фотографии портрет, окаймленный черной траурной рамкой.
Ноги у Ольги подкосились, и она хлопнулась обратно на стул. Вот оно что… Она думала, что мать приняла ее в потемках за воришку или забравшегося в дом бомжа… а Ксения, оказывается, вообще полагает, что перед ней дух нематериальный.
Ксения немного успокоилась, когда Ольга села обратно, опустила пассатижи и жалобно сказала:
— Доченька, ты бы шла обратно, а? Я ж тебе и сорокоуст заказала, и поминальную… Ты скажи, где лежишь, я тебя перенесу, захороню по-человечески, на могилку приходить буду…
Ноги у нее вдруг ослабли, и она сползла по стенке на пол, уронила пассатижи, зажала рот рукой и тихонько завыла, горько и безнадежно.
У Ольги словно пружина в груди распрямилась. Ее что-то подкинуло с места, швырнуло к Ксении, и она сама не заметила, как обхватила ее обеими руками, крепко прижала к себе, словно давая почувствовать, что она вся из плоти, из твердых угловатых костей, что от нее пахнет не могильным холодом, а потом и свежевыкуренным табаком.
— Да ты что, мам… Ты меня потрогай… это я, мамочка…
Ксения безвольно обмякла у нее в руках, приникла щекой к Ольгиному плечу и застыла, время от времени тяжело вздыхая и всхлипывая.
В полумраке сумерек смутно белело ее лицо, обрамленное низко надвинутой на лоб черной шифоновой повязкой. Одинокая лампочка из коридора освещала ее сзади, словно очерчивая нимбом выбившиеся из-под повязки волосы.
Ольга вдруг заметила, как резко она постарела, у губ залегли горькие складки, уголки их опустились книзу, крепкий упругий подбородок словно обмяк, щеки обвисли…
Еще недавно Ксения казалась моложавой, полной сил женщиной, несмотря на ее вечные причитания о надвигающейся старости. А теперь на нее больно было смотреть. В лице проступило что-то старушечье, жалкое, неуверенное, в глазах суетливая беспомощность, руки мелко-мелко подрагивают, перебирая концы черного шарфа. И слышно, как гулко и беспокойно бьется, трепещет в груди сердце.
Ольга почувствовала, как по щекам потекло что-то мокрое и горячее, слизнула с губ соленую влагу. Горло словно сжала чья-то сильная рука, дышать стало больно и трудно.
— Мам… — свистящим шепотом выдавила она. — Я живая… Ты только не плачь, мамочка… Не надо…
Но Ксения всхлипнула и разрыдалась, уткнувшись лицом Ольге в плечо. Кольцо рук тесно сомкнулось у Ольги на спине, а Ксения принялась судорожно прижимать ее к себе, словно боялась, что она сейчас снова исчезнет или что кто-то вырвет дочь из ее объятий и заберет с собой.
— Олечка… — выдохнула она, словно не веря в возможность произнести эти слова. — Доченька… Это правда?
— Мамочка… мамуля… мамусенька… — бессвязно лепетала Ольга давно позабытые слова.
Кажется, она не говорила их с самого детства, с тех самых пор, как ее длинные косы остались на полу медицинского кабинета интерната. Губам и языку было непривычно, много лет они говорили: мать или Ксеня, а чаще заменяли это каким-нибудь ругательством. А сейчас они произносились сами собой, незаметно и казались самыми нужными и важными на свете.
Ольга вдруг подумала, что уже давным-давно не обнимала мать. Она ласкала Корешка, исступленно прижималась к Никите, а к Ксении относилась слегка настороженно, словно ожидая вечного подвоха. В лучшем случае они сталкивались на кухне локтями, плечами и тут же старались разойтись подальше, словно взаимные прикосновения были им неприятны.
А ведь Ольга помнит, как маленькой постоянно лезла к Ксении в постель, прижималась к теплому боку и только тогда могла уснуть спокойно, без детских ночных страхов. Разросшийся куст алоэ на окне тогда не казался ей больше злым волшебником-пауком, а за оконной шторой не мерещились привидения, никто не прятался под кроватью, не завывал в темном дворе — все было мирно, спокойно, сонно, потому что рядом была мама…
А потом она нежданно-негаданно превратилась в злейшего врага. Ольга жила как на войне, в постоянной боевой готовности, всегда готовая сражаться и отбивать атаки самого близкого на свете человека.
И сейчас она поняла, как устала от этой вечной войны, которая изматывает и опустошает душу.