Елена Лапина – Цена свободы. Том 1. Тихая революция (страница 4)

— Врач рекомендовал именно эту марку, у Виолетты чувствительная кожа, — тихо ответила я, опуская глаза.

— Врач рекомендует, а ты думаешь. В следующий раз бери то, что дешевле. Мы не обязаны спонсировать твои капризы.

Я научилась выкраивать копейки, ходить по акциям, но о каких-то «своих деньгах» или подработке я даже не смела мечтать. Я была экономистом с красным дипломом, умела сводить сложнейшие балансы, но здесь я была просто функцией. Бесплатной прислугой с красивым лицом.

Единственным, что связывало меня с прошлой, настоящей жизнью, был телефон. И имя в контактах, которое я открывала десятки раз, замирая с пальцем над экраном, но так и не нажимала на вызов: «Наташка».

Мы не общались уже два года. С тех пор, как я вышла замуж и переехала в этот пентхаус. Мне было невыносимо, физически тошно стыдно признаться подруге, с которой мы делили комнату в общежитии, мечтая о карьере, независимости и свободе, что моя «сказка» оказалась золотой клеткой.

Она писала мне иногда, по праздникам или просто так: «Марин, как ты? Давай встретимся на кофе? Я скучаю, расскажи, как там твоя принцесса».

"Наташ! Очень занята, Артур много работает, я за ним ухаживаю. Скоро обязательно наберу".

Я боялась ее взгляда. Боялась, что она, умная, проницательная и честная, сразу увидит правду в моих глазах. Увидит ту самую испуганную деревенскую девчонку, которая запуталась, променяла свою гордость на красивую клетку и теперь не может из нее выбраться. Признаться ей значило признать свое поражение. Значило услышать то самое молчаливое: «Я же говорила».

А я привыкла быть сильной. Я привыкла выживать. Я цеплялась за обещание Нины Сергеевны: «Потерпи, переведем маму и брата». Поэтому я выбирала тишину. Изоляция казалась безопаснее, чем сочувствие, которого я, как мне казалось, не заслужила.

Зато у меня была Виолетта. Она была моим якорем, моим единственным смыслом продолжать эту игру по их правилам.

Я умоляла Нину Сергеевну отдать её в хороший специализированный центр. Свекровь долго сопротивлялась, ворчала о «ненужных тратах», но в итоге согласилась. И лишь по одной, циничной причине: «Чтобы не позорились на улице и не портили имидж семьи. Девочка красивая, надо, чтобы с ней занимались».

Она сама наняла водителя и оплатила занятия с лучшими сурдопедагогами города. Но я не просто сдавала дочь и уезжала. Я оставалась. Я сидела за стеклом кабинета, училась артикуляции, запоминала жесты, читала книги по детской аудиологии по ночам, пока не слипались глаза и не начинало покалывать в животе от перенапряжения.

Виолетта старалась изо всех сил. Она смотрела на губы педагога, на мои губы, пыталась повторить. Она не слышала мира так, как другие, но она чувствовала его вибрации. И она чувствовала меня.

К седьмому месяцу я едва ходила. Спина ныла, ноги отекали так, что к вечеру я не могла снять обувь без помощи. Но я продолжала убирать, готовить, возить Виолетту. Я носила идеальные, скрывающие живот платья из натуральных тканей, потому что Артур бросил фразу: «Смотри, чтобы не расползлась. Мне за тебя перед людьми стыдно не должно быть». Я следовала этому наказу с пугающей точностью, превращая свое тело в витрину.

Нина Сергеевна приезжала раз в неделю, осматривала меня, задавала вопросы про анализы, про вес.

— Потерпи, дочка, — говорила она, поправляя плед на моих коленях своим холодным, властным жестом. — Еще немного. Родится мальчик — и все встанет на свои места. Артурчик повзрослеет, остепенится. Мы тебе поможем. Мы перевезем твоих. Ты все делаешь правильно.

Я кивала. И, бог мой, я действительно верила. Я верила, что это временно. Что как только я выполню свой «долг», меня наконец-то примут. Что Виолетта перестанет быть «ошибкой». Эта вера была моим щитом. Без нее я бы просто не выдержала.

Я не знала, что мой правильный путь ведет не к спасению, а к краю обрыва.

Роды начались внезапно, на тридцать девятой неделе, посреди ночи.

Схватки шли тяжело, мучительно. Организм, и так истощенный месяцами хронического стресса, недосыпа и скрытого напряжения, отчаянно сопротивлялся. Я лежала в палате элитного роддома, который, разумеется, оплатила Нина Сергеевна, и смотрела в белый, безупречно чистый потолок.

Мама, Валентина Ивановна, была за тысячи километров, в своей деревне. Позвонить ей я не могла. Во-первых, у нее не было денег на билеты, чтобы приехать и помочь. Во-вторых, Артур категорически, с ледяной жестокостью запретил мне «тревожить стариков и выносить наш семейный сор из избы». «Твоя мать только будет ныть и мешать врачам», — бросил он тогда. Брат Игорь тоже был далеко, погруженный в свою учебу и работу.

Я была абсолютно одна. Только Виолетта, которую накануне, с огромным трудом и слезами, удалось уговорить переночевать у нашей добросердечной консьержки, и холодные, профессиональные лица дежурных врачей.

Павел родился под утро. Крикливый, красный, здоровый. Три килограмма восемьсот грамм.

Когда мне его принесли, я с трудом приподняла голову, чтобы посмотреть на него. Курносый нос, светлые, жидкие волосы, та же самая форма подбородка. Он был копией Артура. Точь-в-точь.

Я закрыла глаза, и по щеке скатилась одинокая, горячая слеза. Это были не слезы счастья. Это были слезы облегчения и пустоты. Долг был выплачен. Квитанция подписана. Я думала: «Вот и всё. Теперь у него есть наследник. Теперь он будет дома. Теперь он оценит меня».

Какая же я была наивная.

Артур приехал в роддом только к обеду следующего дня. Он вошел в палату с огромным, кричаще дорогим букетом белых роз, пахнущих так же приторно и удушающе, как его парфюм. Он поцеловал меня в лоб, бросил быстрый, оценивающий взгляд на сына, и тут же, не откладывая, достал телефон.

— Ну всё, Маринка, ты умница, — сказал он, делая селфи с ребенком на руках, даже не глядя мне в глаза. — Долг выполнен. Сейчас выложу, друзья оценят. Наследник есть, можно и выдохнуть.

Он пробыл в палате ровно семь минут. Спросил, не нужна ли мне няня (я слабо покачала головой, зная, что это будет шпионка Нины Сергеевны, которая будет докладывать о каждом моем шаге), сказал, что ему нужно срочно «отметить это событие с партнерами», и уехал, оставив после себя лишь запах роз и спирта.

Я осталась одна. С пустой палатой, с ноющей болью в теле, с осознанием, что для них я только что выполнила техническое задание по инкубации. Но я всё ещё держалась за свою иллюзию. Я уговаривала себя: он просто празднует, он молодой, это пройдет.

Мы вернулись домой через неделю. И тишина, встретившая меня в пентхаусе, была оглушительной.

Артур не пришел ночевать ни в первый, ни во второй, ни в третий день. Он «отмечал» рождение сына. Я знала, где он. Полина уже выложила в закрытый инстаграм фото бокала шампанского с подписью: «За новых пап и их маленькие, но важные победы».

На четвертый день он вернулся поздно вечером.

Он не просто вошел. Он ворвался, хлопнув входной дверью так, что со стен, казалось, посыпалась штукатурная пыль. От него разило перегаром, табачным дымом и тем самым, ненавистным женским парфюмом, который стал моим персональным триггером, вызывающим физическую тошноту. Он был в ярости. То ли Полина предъявила ему новые ультиматумы насчет квартиры, то ли просто алкоголь вывернул его внутреннюю агрессию наизнанку, и ему нужна была разрядка.

Он вошел в спальню, где я кормила Павла, и пнул ногою дверь. Удар был таким сильным, что на дереве осталась вмятина.

— Ты чего сидишь? — заорал он, и его голос эхом, пугающим и чужим, отразился от высоких потолков. — В доме бардак! Ты что, совсем обленилась, пока в роддоме лежала? На полу пыль, в холодильнике пусто!

— Артур, я только вернулась, у меня еще швы болят, я физически не могу... — тихо начала я, инстинктивно прижимая ребенка ближе к груди, стараясь сделать свое тело щитом.

— Мне плевать на твои швы! — он рванул меня за руку, вытаскивая из-под меня подушку. Павел закричал, почувствовав резкое движение и мою мгновенно изменившуюся ауру.

— Не ори на ребенка! — я встала, заслоняя его собой. Голос дрожал, но я не отступила.

Это было ошибкой. Вызовом.

Удар пришелся в плечо, сбив с ног. Я упала на мягкий, но от этого не менее болезненный ковер, закрывая голову руками, как в том самом детстве, в сибирском доме. Но это был не отец. Это был мой муж.

Он бил не по лицу. Я знала это правило. Он был достаточно циничен, чтобы не оставлять синяков, которые увидит Нина Сергеевна или которые помешают мне «выглядеть на миллион». Он бил по корпусу, в ребра, в живот, туда, где не будет внешних следов, но будет адская, тупая, выкручивающая боль.

— Неблагодарная тварь! — хрипел он, задыхаясь от злобы. — Я тебе всё дал! Крышу, деньги, статус! А ты портишь мне жизнь своими кислыми минами! Ты ничтожество, которое должно быть довольно тем, что имеет!

Я не кричала. Я только сжималась в тугой, маленький комок, молясь про себя, чтобы он не задел Павла, которого я чудом успела откатиться в сторону кроватки. Я считала удары. Один. Два. Три. Я отключала разум, оставляя только инстинкт выживания: сжаться, защитить, переждать.

Когда он, запыхавшийся и злой, наконец вышел из комнаты и рухнул спать в гостиной, я лежала на полу, не в силах пошевелиться. В ушах звенело, в боку пульсировала тупая, горячая боль.