Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 37)
Прошлый раз, когда вернулась из тюрьмы, я сказала только два слова: вытащите его!
Нет, я рявкнула:
— Вытащите его!
И на все расспросы добавила ещё громче:
— Вытащите его, твою мать! Во что бы то ни стало! И ни о чём меня не спрашивайте!
Я и сама решила: сделаю что угодно. Подвешу Барановского за яйца. Придушу собственного отца, если его место понадобится Сергею. И собственноручно выпущу Шувалову кишки, если он не отстанет от Моцарта. Я была зла настолько, что послала в жопу куратора, когда тот позвонил узнать почему меня не было в универе.
«В жопу универ! — швырнула я на кровать телефон. — Сейчас у меня есть дела поважнее».
— Что случилось? — бросил Иван на пол тяжёлую спортивную сумку, с которой зашёл вслед за мной.
— В тюрьме был бунт. Патефон сбежал. Сергея избили. Он в изоляторе медсанчасти, — ответил адвокат.
— Не хочу даже спрашивать кто устроил бунт, — выдохнул Иван. — Как он?
— Терпимо. В сознании, но пока на лекарствах. Сломан нос. Два ребра. Повреждено лёгкое. Ну и, возможно, другие органы. Спустя сутки станет ясно: состояние или стабилизируется, или ухудшится.
— А почему в изоляторе? — сел на стол Антон, и только играющие на скулах желваки выдавали, что он чувствует.
— Потому что начальник СИЗО рвёт и мечет. У них вроде как был уговор на маленький управляемый бунт, который устроит Моцарт, а «хозяина» тюрьмы за это повысят. А теперь за побег подследственного его легко могут и уволить, и звёздочки с погон поснимать, — качнул адвокат с пяток на носки. — Теперь свидания с Сергеем Анатольевичем строго запрещены даже мне. Ни визитов, ни передачек, ни писем. Но… есть и плюс, — посмотрел он на каждого в комнате по очереди, кроме Сашки, что зашла вслед за Иваном тихо как мышка и встала у него за спиной. — Суд будет отложен по состоянию здоровья фигуранта. Так что, дай бог, у нас есть лишняя неделя.
Нет, вздох облегчения не прозвучал. Как не прозвучало и «если он поправится». Но мы приняли это к сведению.
— Спасибо! — встала я и посмотрела на адвоката, словно ждущего чего-то ещё. — Думаю, вам есть чем заняться? Потому что нам есть, — смерила я его взглядом и развернувшись спиной, пошла к Руслану за его неизменными мониторами.
— Да, конечно, — откланялся адвокат. Когда я обернулась, он уже вышел.
— А это у вас что? — показал Антон на объёмную сумку.
— Это у нас сто миллионов, — выдохнул Иван.
— Вы их забрали? — удивился Бринн.
— Мы?!
Иван ничего не сказал, размахивая руками у меня за спиной, но я видела эту живописную пантомиму в отражении выключенного монитора. Как он показал на меня, потом взялся за горло двумя руками и выпучив глаза одними губами произнёс: зверюга!
— Ну, может, я немного и перегнула палку, когда сказала, чтобы Барановский засунул свои сомнительные услуги в задницу, и уже заранее её разрабатывал, потому что, когда вернётся, Моцарт вывернет его наизнанку через жопу, — развернулась я, и, сложив руки на груди, оперлась спиной на стол. — Но зато очень действенно. Хотя бы деньги мы вернули.
— Не соглашусь, — усмехнулась Сашка, прямо в пальто заваливаясь на диван. — Про свидетельство о браке, которым он может подтереться, а потом прилепить на свою вспотевшую рожу, было очень даже к месту. Моцарт дал добро — юристы только что вручили мне свидетельство о разводе, — помахала она гербовой бумагой.
— Поздравляю, — мрачно развернулась я к Руслану, стараясь не думать о том почему Моцарт дал ей добро на развод. Он словно приводил в порядок дела: всех отпустил, простил, простился... — У тебя есть новости?
— Да, — подвинул он лист, не скрывая улыбку. — Я разгадал код. Как ты и говорила, он оказался проще простого. Просто надо было понять, как им пользоваться.
— И как же? — рванул к нам Бринн.
Написанные на листе символы говорили сами за себя:
0 1 2 3 4 5 6 7 8 9
С Е Р Ё Г А 0 1 2
3 4 5 6 7 8 9
— То есть все цифры надо было всего лишь сдвинуть? — тыкал он в лист пальцем, толкая меня плечом. — На шесть?
— Да, — кивнул Руслан. — Тогда, где был «0» станет «3».
— Где «5» — «8», — провела я ногтем линию вниз.
— И номера будут выглядеть вот так, — подал нам Руслан ещё одну бумажку.
— И Ван Эйк?.. — подал голос Бринн.
— Очень нам помог, полностью подтвердив соответствие правильного номера.
— Аллилуйя! — воскликнул он. — Дело за малым.
— Да, забрать остальное, — кивнул Иван.
— Получить подтверждение президента, — посмотрела я на него в упор и снова повернулась к Руслану. — Есть предложения, что мы будем делать потом?
— Возможно, когда Моцарт выйдет, а его обязаны будут выпустить, — замялся Руслан. — Ну, когда он получит должность сенатора, — и совсем сник под моим злым взглядом, произнёс очень тихо: — Возможно, тогда он скажет, что делать.
— Да, блядь! — взмахнула я руками. — Ему там под капельницами в лазарете больше делать нечего только целыми днями думать, что он тебе скажет, когда выйдет. Нет, Руслан! — нагнулась я через стол. — Моцарт нам ничем не поможет! Мы должны придумать сами как сохранить его сенаторскую неприкосновенность. И чем быстрее, тем лучше. У тебя есть идеи?
— Моцарт в юбке, — мягко привлёк меня к себе за руку Бринн, — иди поешь, а? Ты прямо сам не свой, когда голоден. И дай уже Руслану передохнуть, он скоро заикаться начнёт.
— Да, пойдёмте. Умираю от голода, — встала Сашка. — И, кстати, Рус, если хочешь, я могу тебя подстричь, а то ты скоро не на геолога, а на деда Мазая будешь похож.
Она всех заставила улыбнуться. Всех, кроме меня.
— Предательница, — прошипела я сквозь зубы, проходя мимо.
Конечно, она может улыбаться. Она свободна, она влюблена. Она оттаскала Карину за волосы, и влепила Диане пощёчину, когда Иван притащил её снова в Каринкину квартиру и застал их там врасплох — девки собирали его вещи.
Диана привезла вещи брата из дома, чтобы развесить в Каринкином свинарнике и создать видимость его присутствия. А Каринка согласилась — она хотела Ивана вернуть.
И, наверно, было жестоко в тот же день сообщать Диане правду о её рождении, но она получила по заслугам. Поплакала, конечно, но в целом восприняла довольно спокойно. Даже приехала вчера попросить прощения, и вместе со мной до самого вечера рассматривала фотографии её юной мамы, что хранил на своём ноутбуке Моцарт.
— Ты и правда на неё похожа, — потрепала я её по голове, словно между нами не год разницы, а уже десятки лет, и великодушно простила. Людям, что умеют признавать свои ошибки, бабушка учила меня давать второй шанс.
А ещё бабушка учила меня быть сильной.
— Я сильная, Серёж. Правда сильная, — упала я на кровать сейчас, в одиночестве давясь слезами в его ношеную футболку. — Даже если ты сдашься, я — нет. Не сдамся, пока ты жив. И не проси другого. Не сдамся. Не сломаюсь. Не отступлю. Ты только держись, там, хорошо? Потому что я могу всё что угодно, пока ты жив. Только пока ты жив.
Я не долго просидела в своей комнате.
Некогда было себя жалеть. Некогда ныть. Некогда рассиживаться.
Я поплачу потом, на его груди, когда всё закончится. А пока у меня было столько дел.
Мы поехали к маме.
— Мам, а у тебя остались ключи от бабушкиной квартиры? — спросила я, передав ей листок с правильными номерами.
— Нет, детка, — сдвинув очки на кончик носа, изучала она цифры, словно что-то прикидывая в уме, но отвлеклась. — Я все отдала Шувалову. Да он наверняка и замки уже давно поменял. А что ты хотела?
— Ничего. Просто соскучилась. Подумала: если там всё осталось как прежде, то я хотела бы посидеть в бабушкином кресле как в детстве. Подержать в руках рюмку, из которой она пила абсент. Перемерить её шляпки. Как думаешь, граф будет возражать, если я покопаюсь в её побитых молью тряпках?
— Давай я спрошу. Возможно, он пойдёт навстречу, — она понизила голос, чтобы, видимо, Антон с Иваном, что приехали вместе со мной, не услышали. Но те бы вряд ли что-то услышали, набивая щёки маминой фирменной красной рыбой под маринадом, так, что за ушами трещало. А ведь только что поели дома! — Кажется, он, как и многие, считает Моцарт вынудил тебя на этот брак, а потому ты жертва обстоятельств. А ещё, — она понизила голос до еле слышного шёпота, — слишком молода, глупа и наивна, чтобы лезть в мужские дела. И шляпки — отличный повод поискать то, что ты хочешь найти, — подмигнула она.
Я крепко её обняла.
— Спасибо, мам! — а потом ткнула в лист, — начни, пожалуйста, свои поиски с «Другого». Всё остальные — картины: Мане, Рембрандт, Дега, — скривилась я, давая понять, что это скучно. — Но «Другое» — совсем другое. Мне, кажется, именно его и разыскивает граф.
— Не факт, — неожиданно подал голос Бринн, — пока вы ездили вызволять деньги, мы узнали о Шувалове ещё кое-что.
— Да не томи уже, — не выдержала я, пока он чудовищно медленно вытирал рот, вставал, клал у пустой тарелки скомканную накрахмаленную салфетку.
— Он практически банкрот и в долгах по уши, — наконец выполз Бринн из-за стола. — Что бы там ни было под загадочным седьмым номером, картины ему тоже очень нужны. И те миллионы долларов, которые за них можно выручить. И нужны срочно. Пока ему дают ссуды и предоставляют льготы по его кредитам лишь потому, что он пользуется влиянием, особенно в Европе, где ещё помнят и чтят величие его семьи и её заслуги перед монархией. В старушке Европе ещё сильна преемственность и почитаются дворянские гербы, родственные связи и его близость с Романовыми. Но одна вилла на озере Комо уже задолжала итальянскому бюджету под миллион евро. И это только согласно официальных источников. Часовой завод тоже существует только благодаря тому, что они стали частью крупного швейцарского концерна, и не приносит прибыли. А началось всё с того, что гильдия шафрана, одна из двенадцати богатейших гильдий Швейцарии, куда Шуваловы испокон веков вкладывали деньги, обанкротилась.