Елена Лабрус – Под каблуком у Золушки (страница 2)

И он повернулся и поцеловал её. Так, как умел целовать только он. Доводя до исступления одним поцелуем, погружая в беспамятство, заставляя забыть своё имя. Ей не нужно имя, её не существовало, когда рядом был Кай.

Кай. Кай! Кай!!!

Глава 1

КАЙРАТ

Флоренция была, есть и будет прекрасна. Под снегом, в зной, в дождь. Она веками вдохновляла, прославляла, восхищала, завораживала, и смертельно надоела Кайрату за месяц.

Каждое утро он просыпался под грохот, с которым торговцы катили по площади Дуомо свои передвижные палатки. Вылезал из-под сырого одеяла и, шлёпая босыми ногами по ледяному полу, шёл на кухню. Включал кофеварку и пока она нагревалась, смотрел в окно. Как цапля, поджимал поочерёдно то одну, то другую ногу.

В конце апреля отопление в гостинице отключили из-за дороговизны электричества, а холод и сырость делали безрадостным даже утро. Даже во Флоренции.

Он смотрел на художников, зябко потирающих руки у своих мольбертов, на крутящих головами туристов, поднявшихся в такую рань, на пестрящий мелким геометрическим орнаментом фасад собора Санта-Мария-дель-Фьоре. И к тому времени как у него начинало рябить в глазах от этой бело-серой клетки, кофеварка как раз отключалась.

Он забирал с ручки двери любезно предоставленную хозяином гостиницы выпечку к завтраку и, налив две чашки кофе, шёл будить Роберту. Женщину такую же прекрасную, как этот город, и так же невыносимо ему наскучившую.

Всего месяц назад она украла его из-под венца. Всего месяц назад он был безумно счастлив держать её в своих объятиях, слушать её голос, лететь с ней хоть на край света. А сегодня от Тосканы его мутило так же, как от их итальянской перепомидоренной пиццы, а от трескотни Роберты раскалывалась голова как от радиопомех.

— Доброе утро, — она чмокнула его в щёку и взяла из его рук чашку.

Он приносил ей каждое утро в постель горячий кофе, чтобы она не лезла к нему обниматься.

— Такой странный сон приснился.

Она сдула ароматный пар, клубящийся над коричневым варевом, и он очередной раз подумал, что с удовольствием подсыпал бы туда яда, парализующего язык. Больше чем её болтовню вообще, он не любил только пересказы её «странных» снов.

— Представляешь, мне приснилось...

В этом месте он сразу отключался, погружаясь словно под воду в свои мысли.

— Бу-бу-бу, — голос её звучал где-то там над поверхностью, но ключевые слова он слышал.

Она заметила эту его привычку отстраняться и, словно невзначай, обязательно устраивала экзамен на проверку его вовлеченности.

— И этот розовый слон...

— Ты сказала белый, — поправлял он её.

— А, да? — невинно вскидывала она ресницы. — Наверно, оговорилась. Голова гудит. Так долго вчера не могла уснуть.

Вот ещё одна дурацкая привычка — привирать о своей бессоннице. Зачем? Если он точно знал, что она начинала похрапывать на его плече минут через пять после того, как вцепившись в его волосы руками орала: "Да, да, да!", а шаткая кровать билась со всей силы о стенку. Он перекладывал её на другую сторону кровати и шёл в душ, чтобы смыть её с себя. А потом долго лежал без сна, изучая потолок.

В угоду ей он сбрил свою щетину, которую стал отращивать с того дня как решил жениться на Кристине. И подумывал побриться наголо, чтобы лишить Роберту этого удовольствия — выдирать ему волосы, притягивая его к себе как быка за рога, заставляя горбиться и склонять шею. Но потом передумал из страха, что она ещё, чего доброго, оторвёт ему уши.

Кайрату так много всего хотелось сделать ей на зло, словно их связывала долгая супружеская жизнь полная взаимных обид.

Хотя первую неделю он был почти счастлив. Она казалась милой, нежной, весёлой, беззаботной. Он непростительно поздно понял, что лишь казалась.

— Глициния, — машинально поправил он. — Ты сказала глициния, а не вистерия.

— Это одно и то же, — она поцеловала его в макушку и ушла в ванную.

Она умыкнула его из-под венца. Украла со свадьбы, избавила от долга, который стал причиной этого брака по расчёту. И ему показалось: она ангел, принёсший ему избавление. Но нет, не от постылой невесты, не от долга, который он легко мог бы погасить и сам, если бы хотел. Она излечила его от безразличия. От этой девушки у него сорвало крышу.

Чтобы с ним познакомиться она устроила автомобильную аварию. Чтобы его зацепить — нарисовала остров и придумала романтическую легенду, связанную с ним. Она навещала больного старика в больнице, который был для него важен. И она заплатила миллион долларов банкиру, на дочке которого Кайрат должен был жениться.

Она казалась отчаянней Зорро, бескорыстней Робин Гуда, возвышенней Узника замка Иф и хуже, чем отмороженная на всю голову Харли Квинн. И она сумела его очаровать настолько, что он улетел бы с ней не только в Италию — в Эквадор на банановые плантации. Прискорбно медленно он понял, что именно поработить она его и собиралась. И выкупила у банкира как ручную обезьянку.

В ванной перестала литься вода, и он начал послушно натягивать штаны.

Каждое утро, надев на себя лямку складного мольберта с красками, как бурлак он тащил его за Робертой к галерее Уффици.

Каждый день они шли по мощёным серым камнем улицам, мимо домов всех оттенков песка и крошечных автомобилей, похожих на цветных букашек, чтобы якобы насладиться встающим солнцем и проникнуться атмосферой этого крошечного города, где куда ни плюнь, обязательно испачкаешь какой-нибудь шедевр.

И Роберта может быть наслаждалась, терзая уши Кайрата экскурсами в историю семьи Медичи. Кайрату же тёрла плечо ненавистная лямка, он потел и понимал одно, что все бессмертные гении были куплены этой семьёй, и вообще всё их искусство ценилось, потому что было и осталось исключительно продажным.

На площади Сеньории их неизменно встречал бородатый мужик на коне — один из главных в этой весёлой семейке Медичи, Козимо Первый. Возле него Кайрат делал передышку, перехватывая свой груз чемоданом в руку. И продолжал идти дальше за своей стройной спутницей, покачивающей зачёсанными в хвост тёмными волосами как гарцующая лошадь.

Ему в спину угрюмо смотрел толстозадый Нептун Амманати. Юдифь, созданная Донателло, застывала с мечом в руке над откинутой головой Олоферона. Давид Микеланджело провожал его тревожным взглядом. Персей Челлини протягивал ему голову медузы со словами: «Избавься от неё!». И даже криворожие львы смотрели сочувствующе.

При галерее Уффици Роберта брала уроки живописи у какого-то известного в узких кругах художника, а Кайрат зевал и бродил по залам в одиночестве, сопровождаемый толпами туристов и приглушённо шипящими экскурсоводами.

Паршивый престарелый итальяшка нагло лапал Роберту, объясняя ей технику мазка. Наблюдая за ними исподтишка, Кайрат думал сразу оставить на его роже отпечаток ещё не просохшего шедевра, или позволить девушке и дальше с ним флиртовать, пользуясь тем, что Кайрат ни слова не понимает по-итальянски.

Да там и понимать нечего.

— Белиссимо! Брависсимо! — щебетал этот Рафаэль и тёрся об её ягодицу своим бедром.

— Вобене, Маурицио, — соглашалась Роберта, когда, пыхтя прямо в ухо, он приподнимал ей локоть, словно она дирижировать собралась этой кисточкой, а не рисовать.

— Может, ты пояснишь своему Маврикию, что, если он ещё раз тебя облапает, я сломаю ему руку? — опёрся Кайрат на спинку стула, наблюдая за тревожно округлившимися глазами живописца.

— Боже, да прекрати, Кайрат, — засмеялась Роберта. — Они такие темпераментные, что всегда так себя ведут. Только это ничего не значит.

— Правда? — усмехнулся он, наклонив голову, когда «дедуля» нервно сглотнул.

— Не веди себя как неотёсанный мужлан. Ещё не хватало спровоцировать международный конфликт, — строго сказала она и застрекотала что-то, обращаясь к своему учителю.

Живописец расслабился, белозубо улыбнулся и сочувственно покивал в сторону Кайрата.

Кайрат прикидывался ревнивым самцом, а Роберте нравилось им помыкать.

Эйфория, в которой он находился от её близости, продлилась неделю. На вторую он стал замечать её небрежную снисходительность, на третью прозрел, а на четвёртой стал раздумывать над планом побега из этих «семейных» отношений, которые стали его тяготить.

Она наскучила ему как спелая клубника, которой в конце апреля стали заполняться рыночные ряды. Сочная, сладкая, ароматная и такая вкусная по началу, она слишком быстро набила оскомину, и Кайрату уже хотелось молодой картошки, которая появится через пару недель. Но ещё пару недель он боялся не вытерпеть.

К сожалению, от Роберты не так легко было избавиться. Бросить ещё одну женщину — уже перебор. А бросить умную, коварную и непредсказуемую женщину — завести себе опасного врага. И он прекрасно понимал, что она ему это не простит.

— Как ты там? — спросила его сестра в трубку.

Он заставил себя подняться с молодой травы, на которой бесцельно лежал, уставившись в безмятежно-голубое небо.

День оказался на редкость тёплый и они пошли в сады Боболи — Роберта рисовать фонтан Нептуна, а Кайрат таскать за ней вещи и ждать пока она нарисуется.

— В Тоскане тоска! — выдохнул он и укоризненно покачал головой, глядя на пруд. По центру водоёма с водой цвета выблеванного шпината, на замшелом камне стоял отливающий зеленью медный бородач с трезубцем. Воду просилось отфильтровать — Кайрат искренне беспокоился за плавающих по ней уток, камень почистить, а Нептуна пожалеть — Роберта умудрилась нарисовать ему достоинство, с которым он вряд ли смог бы ходить. Ощущение, что он нечаянно попал по нему своим трезубцем, заставило Кайрата болезненно сморщиться.