Елена Лабрус – На один раз (страница 32)

— Нет. Галина Ильинична, — села на своё место на торце стола Саша, — поговорите со мной.

— О чём, милая? — так и не смотрела на неё женщина, хотя голос был обычный, дружелюбный, ласковый.

— В чём провинился мой отец, что одно упоминание его имени разрушило всё, что мне так дорого — ваше доверие и доброе ко мне отношение? За что вина его настолько велика, что лежит даже на его дочери? В чём она? Что он сделал?

Галина Ильинична набрала воздуха в грудь.

— Я сам, Галя, — прозвучал голос Давида до того, как она ответила. — Лучше я сам, — сказал он и посмотрел на Алекс.

— Давидушка, свадьба же, — тронула его за руку Галина Ильинична.

— Это ничего не изменит, — покачал головой Давид. — Узнает она до или после, свадьба будет. Твоей вины нет, — повернулся он к Алекс. — Эта история случилась до того, как ты родилась. До того, как ты родилась, — повторил он, — моя сводная старшая сестра Надежда, её мать, Галина Ильинична, Юрий Иванович и другие хорошие люди, что помогали им по хозяйству, жили в той усадьбе, которую твой отец теперь называет загородным домом и содержит там винокурню.

Саша открыла рот, но ни одного звука так и не произнесла.

— Да, моя дорогая, — кивнул Давид. — Там, где сейчас колосятся кукурузные поля твоего отца, моя сестра мечтала выращивать виноград и розы. И тот винный погреб с коллекцией, где ты хотела провести для меня экскурсию, тоже принадлежал ей. Как и редкие вина, и уникальные сорта винограда, что она выращивала, и розы, селекцией которых занималась.

— Но как? — выдохнула Саша. — Как всё это оказалось у отца?

— Моя сестра наглоталась таблеток, которых со времён болезни её матери осталось предостаточно, и умерла. А всё, что принадлежало ей, завещала твоему отцу.

— Завещала?!

— Потому что любила, — села напротив Саши Галина Ильинична. — Любила беззаветно. А он пудрил ей мозги. Очень долго пудрил, обещал развестись с женой. А когда бедняжка погибла, конечно, обещал жениться, как только выйдет приличный для траура срок. Да, — безнадёжно махнула она рукой, — чего только не обещал, замыслы у него были грандиозные, а Надюша ему верила. Ждала. Надеялась. Мечтала. Планы строила, сердешная моя. Всё приговаривала: «Вот приедет Эдуард, мы здесь площадку для детей построим, чтобы они играли, а мы из окна дома их видели. А тот сарай починим, винокурню сделаем, Эдуард хочет винокурню», — сказала она. Тяжело вздохнула. — Она его так и звала Эдуард, с благоговением, трепетом. А потом узнала, что он женился на твоей матери, ещё и траур не закончился. На твоей юной и прекрасной матери. Наденька ему была нужна только ради земли, что ей принадлежала. Когда она узнала, всё и переписала на него — отдала, раз ему так это было нужно, и дальше жить не захотела.

— Но ведь он… — покачала головой Саша.

— Что он? — усмехнулся Давид. — Нашёл себе другую дурочку, более юную и куда более богатую? Которой тоже запудрил мозги и которую тоже погубил?

Саша не нашла что возразить. Набрала воздуха в грудь и не нашлась что сказать. Она никогда и не интересовалась откуда у отца загородный дом. Но вдруг кое-что вспомнила.

— А розы, виноград? — спросила она. — Что стало с ними?

— Твой отец их вырубил, — развёл руками Давид. — Ему они были не нужны. Ему был нужен бурбон и место для выращивания кукурузы.

— Не оставил ничего. Не одного куста, — покачала головой Галина Ильинична. — Даже розу, что Надюша назвала в его честь, вырвал с корнем и сжёг вместе с остальными.

— Розу, названную в его честь? — опешила Алекс.

— Эдуардо, — кивнул Давид. — Она назвала её Эдуардо. Галя с Юрием Иванычем, к счастью, успели нарезать черенков, чтобы сохранить хоть часть коллекции в память о Наде. Благодаря их усилиям кое-какие розы удалось сохранить, — смотрел он на Алекс не мигая. — А виноград — нет, виноград погиб весь.

Вся глубина пропасти, что лежала между ними — отцом и Давидом, теперь была видна Саше, как никогда. Разве такое можно забыть? Разве можно простить? Разве можно оправдать?

Глава 50

Саша словно своими глазами видела костёр, в котором пылали кусты. Как отец собственноручно их выдирал и бросал в огонь, шатаясь в расстёгнутой рубахе, прихлёбывая из зажатой в руке бутылки с горла. И кровь текла по его разодранным шипами рукам.

Конечно, Алекс не могла этого видеть, её ведь тогда ещё не было на свете, но она вспомнила, как своими глазами читала строки из маминого дневника:

«… он словно обезумел. Его израненные шипами руки кровоточили, пламя лизало сапоги, а он смеялся, дико, безудержно, словно сошёл с ума. Смеялся, неизвестно к кому обращаясь в тёмное небо, швырял в огонь ещё цветущие кусты и, пошатываясь, прикладывался к бутылке…»

Мамины дневники, что пропали после её смерти.

Саша никогда их не читала, только эту тетрадь, что однажды нашла у мамы под подушкой, из которой успела прочитать всего несколько страниц.

Саше было восемь или девять. Она проснулась в ту ночь от страшного сна, пошла к маме, но мамы в комнате не было. Горел ночник, и кровать была расправлена, словно мама только что встала. Саша её ждала, очень долго ждала, а мама всё не приходила. Тогда Саша легла на её подушку, наткнулась на тетрадь, стала читать и уснула, а когда проснулась, тетради уже не было, а мама сказала, что Саше всё приснилось, как тот страшный сон, что её разбудил.

— Где ты была? — сонно спросила Саша.

— Здесь, — удивилась мама и прижала её к себе. — Я была здесь, малыш.

Саша скривилась: от мамы пахло чем-то незнакомым, чужим, резким, неприятным. Мужским, тогда подумала Саша. Так пахло от отца по праздникам, когда он брал её на руки и прижимался гладко выбритой щекой. Также, но не так. Похоже. Саша отворачивалась от этого запаха. От мамы, что им пахла. От крови на её разбитой губе, которую та поспешно стёрла. А потом забыла тот случай.

Но сейчас вспомнила. Вспомнила она и другое. Как в те дни после маминых похорон, когда она болела, у её кровати сидел Ярос и настойчиво расспрашивал про мамины бумаги.

«Чёрт побери! — выдохнула Алекс. — Он ведь искал дневники».

Он думал, Саша знает, где мама их спрятала. Вот зачем приносил ей чай и морс. Вот почему читал ей сказки и был таким ласковым — надеялся, она расскажет. Вспомнит. А она не знала.

Тогда не знала. Но сейчас поняла.

В маминой комнате стоял такой же шкаф с вырезанными ангелочками, как тот, в потайном ящике которого прабабушка хранила свои «драгоценности».

Но что же такого важного было в маминых записях для Ярослава? Мама знала, что он отцу не родной сын?

Алекс подняла глаза на Давида.

— Я не такая, как мой отец.

— Ты не должна оправдываться, милая, — покачала головой Галина Ильинична и встала. — Прости меня, дуру старую, что не сдержалась. Никого нельзя судить за грехи отцов. Прости.

— Мне жаль, — порывисто вздохнула Саша, — что моя семья доставила вам столько страданий.

Давид сверлил её глазами. На его лице было написано: жалостью тут не обойдёшься.

И почему она всё время забывала, что он не верит ни единому её слову, считая такой же лживой и вероломной, как её отец. Даже видя, как отец прилюдно от неё отрёкся, он до сих пор считал Алекс его союзницей, сообщницей. По крайней мере, теперь она понимала за что Давид так его ненавидит. И не собиралась отговаривать ни о чего, что бы он ни задумал.

Сейчас — особенно.

В кухне истошно запахло сердечными каплями. Юрий Иванович протянул Галине Ильиничне стакан.

— Я обещала, что доживу до твоей свадьбы, — сказала она Давиду. Проглотила содержимое стакана. Выдохнула. Прижала руку к груди. — Но лучше вам всё же поторопиться, — улыбнулась она.

Давид засмеялся. Посмотрел на часы, кивнул Саше:

— Иди одевайся.

— Не начинайте без меня, — улыбнулась она и побежала наверх, сверкая пятками по лестнице.

Ответ был очевиден: какая свадьба без невесты. И всё же ей было приятно, когда Давид крикнул:

— Так уж и быть, другую искать не пойду.

Столько потрясений и неожиданных открытий за один день, к счастью, сыграли Саше на руку.

Её мысли метались между романом отца, что закончился гибелью жены и самоубийством девушки, которую он предал, тестом ДНК, подтверждающим, что Ярослав ему неродной сын и неожиданным предложением Давида стать его женой.

«Он хочет, чтобы сын носил его имя», — убеждала себя Алекс, пока два проворных женских мастера, парикмахер и визажист, которых тоже пригласил для Алекс Давид, укладывали волосы и наносили макияж.

Он именно так и сказал. И в этом не было ничего особенного — в желании законно дать своё имя наследнику. Но Алекс тут же себе возразила, что Давид Гросс ничего не делает просто так. Ненависть, что проступала на его лице, как истинные черты сквозь грим, стоило ему забыться, задуматься, потерять контроль — Саша её видела. Она страшила её, угнетала, расстраивала и не позволяла не думать, что Алекс — тоже часть его мести, а эта свадьба — часть плана.

Она изводила себя догадками, но стоило ей взглянуть на себя в зеркало в свадебном платье, как все плохие мысли отступили на задний план — так она себе понравилась. И всё вдруг увиделось в другом свете. И другие воспоминания выступили на первый план. Как её касались его руки, его губы, припухшие от поцелуев, его то ли рык, то ли стон, когда он брал её на столе в офисе, а потом на прабабушкином диване.