Елена Лабрус – На один раз (страница 20)

— Люсенька, у тебя есть ещё та колбаска, сухенькая, в красной сетке? — обратилась одна из женщин к продавцу.

У прилавка стояла незнакомая Давиду Люсенька, опрятная, приветливая, лет сорока. Выставлял на полки товар всё тот же мальчишка. Едва Давид вошёл, в погружённом во тьму магазине вспыхнул свет, и все с облегчением вздохнули. Но Алекс не было.

Давид встал у окна, чтобы не мешать. Дождался, когда все уйдут. И наткнулся на вопрошающий взгляд хозяйки магазина:

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Ма, он ждёт Сашу, — не глядя на Давида, ответил пацан.

— Сашу? — удивилась женщина. — Так она сказала, что ей надо домой, и убежала.

— Чёрт! — выругался Давид. И выскочил на улицу.

«Глупая, глупая… — не находил он нужных слов, пока заводил машину. — Она что серьёзно думает, что может от меня сбежать?»

Давид Гросс подъехал к коттеджу Сашиной прабабушки ровно в тот момент, когда, сверкая пятками, она поднималась на крыльцо. Потом возилась с замком. Давид подождал, пока она скроется внутри и не спеша вышел из машины. Толкнул дверь, удивился, что она открыта.

— Алекс! — окликнул он, проходя прихожую.

И вошёл в гостиную, когда перед включённым телевизором Алекс осела на пол. В прямом смысле этого слова, как стояла, в верхней одежде и обуви, так и осела, мешком, словно разом лишилась всех костей. Не отрываясь, она смотрела на экран, где шла пресс-конференция.

— После слухов и недомолвок, что несколько недель порождала ситуация с «КВ-банком», — сообщила диктор за кадром, пока камера показывала большой конференц-зал и собравшихся репортёров, — его владелец и основатель Эдуард Квятковский, наконец, выступил с официальным заявлением.

— Да, мы подтверждаем, что инцидент, связанный с технической частью работы банка, действительно имел место, — бесстрастно глядя в камеру, сообщал папаша Алекс. — К сожалению, нам не сразу удалось разобраться, почему с некоторые счетов наших клиентов были ошибочно списаны некоторые суммы. Сейчас программный сбой устранён. Все лица, допустившие возникновение ошибок, наказаны.

— Вы подтверждаете, что ваша дочь, Александра Квятковская, что не так давно была назначена исполняющим обязанности вице-президента, имеет отношение к произошедшему? — из первого ряда, протягивая диктофон, спросила бойкая худая журналистка с кроваво-красными прядями среди чёрных волос и хищным клювом, что ещё больше придавало ей сходство с райской птицей.

В углу экрана возникло всплывающее окно с фотографией Алекс.

— Как я уже сказал: все виновные лица наказаны и больше не занимают должности в нашем банке, вне зависимости от того, в какой степени родства мы состоим. Александра больше не работает в «КВ-банке». Я ответил на ваш вопрос? — улыбнулся Квятковский как жирный довольный кот.

— Спасибо, вполне, — улыбнулась птица.

Картинка уже сменилась, на экране уже давно перешли к другим новостям, но Алекс всё так и сидела на полу, качая головой.

— Не могу поверить, — сказала она.

— Ты что, не знала? — удивился Давид. Он присел на стул, что был отодвинут от большого стола, украшенного шикарным осенним букетом. — Это же вчерашняя запись.

— Он, — сказала она бесцветным голосом, ни к кому не обращаясь. Ткнула в экран пультом, выключив телевизор. — Он всё свалил на меня.

— Разве не в этом был план? — усмехнулся Давид. — Ты берёшь на себя вину и прячешься в деревне, Ярослав опять выходит сухим из воды, отцовский банк обделывается лёгким испугом. А ты… молодец. Послушная дочь. Образцовая сестра. Ну, в общем, помнишь, мы это уже проходили.

— Но это же неправда, — Алекс подняла на Давида огромные, полные слёз глаза. Медовые искры в них всё ещё сверкали, но блёкло, словно вот-вот потухнут. — Это же я показала отцу, как Ярос воровал деньги у клиентов. Я предложила ему покаяться, сказать про сбой в программе. А он…

— А он всё свалил на тебя. Браво, детка! — аплодировал ей Давид. Тяжёлые редкие хлопки в тишине комнаты прозвучали жутко. — Правда, на раскаяние это не сильно похоже, да и свою вину он не признал, но можешь гордиться собой — ты опять спасла его дряблую задницу. И ты, конечно, можешь сколько угодно строить из себя невинную овечку, я ни за что не поверю, будто ты не знала, что именно так и было задумано.

Она гневно смахнула две большие слезы, что всё же выкатились из глаз. Поднялась.

— Ты можешь верить или не верить, мне всё равно. И да, — достала она из кармана и положила на стол пластиковый футляр. — Ты только это хотел знать?

Тест на беременность показывал две красных полоски.

Давид сглотнул резко пересохшим горлом.

Это был момент, когда всё остальное должно подождать.

И оно ждало, пока Давид, как большая железная машина проворачивал заржавевшие шестерёнки, что должны поставить всё на место: мысли — в нужные пазы, решения — в правильное русло, жизнь — в новую реальность. Пока он осознавал, насколько всё только что изменилось.

«Всё же на это надо время», — решил он, преодолев первый страх и приступ паники.

Ужас, что он не справится, не сможет, его буквально парализовал. У него подкашивались ноги от осознания, какая это ответственность, и какие его ждут перемены. Что Давид больше никогда не сможет принадлежать лишь самому себе, отныне и навсегда ему придётся думать о человечке, что уже есть, уже растёт, уже существует, ему уже несколько недель… и он здесь, совсем рядом.

Но он взял себя в руки. Осторожно выдохнул. Почувствовав, как пульс, рванувший вскачь, успокаивается, и сердце больше не выпрыгивает наружу из груди, Давид повернулся.

— Я всё пытался понять, — с привычным невозмутимым выражением лица, не выражающим ничего, смотрел он на Алекс, — почему та, что всю жизнь выполняла прихоти лицемера отца и засранца брата, вдруг бросила престижную работу и уехала в глушь. Но теперь всё понятно, — поднял он тест. — И после громкого заявления твоего папаши, обвинившего тебя в кражах и показательно уволившего, встало на свои места.

— Что именно тебе понятно, Давид? — устало, измученно спросила Алекс.

— Что ты снова позволила им сделать себя разменной картой в игре, — ответил он.

Она тяжело вздохнула.

— Мне кажется, что даже попытайся я тебе объяснить, что уволилась сама, приехала в прабабушкин дом сама, что до сегодняшнего дня даже не знала о своей беременности, и тем более о ней не знают ни мой отец, ни мой брат, ты меня не услышишь. Как не услышал, что в винный погреб меня никто не посылал. Что я никогда, ни разу тебе не врала. Но какой смысл, если у тебя своя правда, и только два мнения — твоё и неправильное.

Давид услышал каждое слово и, осмысливая её слова, поразился, насколько всё логично выглядит в её поведении, если допустить, что это правда. Настолько, что он ей почти поверил.

— Ты несправедлива, — покачал Давид головой.

— Я? К тебе? Несправедлива?! Да к чёрту тебя, Давид Гросс! Я устала. Я беременна. Я хочу есть. Мой отец только что прилюдно назвал меня воровкой, поставив крест на моей карьере и, наверное, на будущем, а ты стоишь и обвиняешь меня в том, о чём понятия не имеешь. Убирайся к чёрту! Я не позволю больше меня оскорблять. Уходи, Давид! — повторила она.

— Ну, нет, детка. Это больше не прокатит, — уверенно покачал он головой. — Ты не просто беременна, ты беременна от меня. Это мой ребёнок. Понимаешь, что это значит?

— Что мне чудовищно не повезло? — устало опустилась она на стул, с которого Давид только что встал.

— Ну, не без этого, — улыбнулся он, снял, бросил на спинку другого стула пальто. — А ещё, что как минимум я не позволю вам обоим голодать.

Глава 32

Если бы он только знал, чёртов Давид Гросс, как обидно было Саше слышать его слова.

Если бы подозревал, какую боль ей причиняет, обвиняя во лжи.

Впрочем, чего-то подобного Саша и ждала от Давида, когда увидела его в магазине, злого, мрачного, разъярённого, но при этом, как обычно, вежливо-язвительного.

Когда он вернулся из кухни с подставкой для горячего в одной руке и скворчащей сковородой в другой, Саша уже сняла верхнюю одежду, разулась, помыла руки, стянула в хвост волосы, убрала со стола бабушкины письма — и сил ненавидеть или упрекать Давида у неё не осталось.

— Кулинар я ещё тот, конечно, но из того, что нашёл в твоём холодильнике, съедобным оказалось только это, — поставил он на стол жареные пельмени.

Среди баночек с йогуртом, творожками и детским пюре, которыми Саша в основном питалась, пакет с пельменями, что Люся лепила сама, в том числе на продажу, оказался самым близким к тому, что мужчины называют едой.

Давид потушил пельмени в соусе, поджарил с луком, а, может, сначала поджарил, а потом потушил — в любом случае выглядели они аппетитно и пахли божественно.

Саша принесла две тарелки, вилки, выловила из банки с солёными огурцами, которыми угостила её соседка и которую она почти опустошила, два последних огурца, нарезала и тоже поставила на стол. Что бы ни было дальше, по крайней мере, ссориться они будут на сытый желудок.

Ели они молча.

— Это тебе, — Саша подвинула Давиду последний ломтик огурца.

— Нет, спасибо, — улыбнулся он. — Забрать у беременной женщины солёный огурец, я же не изверг какой-то.

Он выложил ей на тарелку и последний пельмень, а сам понёс на кухню грязную сковороду и свою чистую тарелку — Давид ел прямо из сковороды. Ел сосредоточенно, уверенно, вкусно, с удовольствием. «Как будто всю жизнь этим занимается», — улыбнулась Саша, исподтишка наблюдая, как он осторожно надкусывает горячий пельмень, дует, а потом отправляет в рот целиком. Как макает хлебом в соус, заражая своим аппетитом. И подсматривает исподтишка, как она за ним следит.