Елена Котова – Кодекс бесчестия. Неженский роман (страница 62)
– Вот вам бумага. Пишите то, что я буду диктовать. «The rain in Spain stays mainly in the plain».
– Я не умею писать по-английски. И вообще я не знаю, правильно ли переводит ваш переводчик! Я требую вызвать российского консула.
– У вас будет возможность встретиться с российским консулом, я еще раз вам повторяю. Когда – это зависит не от меня. Переводчик должен переводить правильно. Он дал присягу, что в состоянии правильно переводить. Вам показать? Вот.
– Я не понимаю, что тут написано.
– Тут написано, что переводчик в состоянии делать перевод этого интервью.
– А откуда мне должно быть это понятно?
– Придется поверить мне. Главное, что это понятно вашему адвокату и будет понятно судье. У вас есть еще вопросы о переводчике? Нет? Вы только что заявили, что не умеете писать по-английски. Как же вы записали эти названия и имена? Название банка и имя получателя.
– Так это не я писал. Почерк похож, но и только.
– Хорошо. А по-русски вы умеете писать?
Полицейский порылся в своих бумагах.
– Не знаю, что тут написано, но по-русски, – он протянул Чернявину листок бумаги. – Перепишите, пожалуйста.
Чернявин взглянул на листок. На нем от руки было переписано из букваря «Мама мыла раму. Мама мыла Машу. На столе стоит тарелка картошки и стакан молока».
– Переписали? – спросил Холл. – Теперь перепишите содержание записки из конверта. Просто перепишите. Понимать не обязательно.
Вечером того же воскресного дня Чернявина перевели в тюрьму. На следующий день к нему пришел заместитель консула. Сказал, что о его аресте по подозрению в убийстве Скляра написали все газеты. И в Лондоне, и в Москве. Даже по BBC крутили в новостях. Чернявин попросил консульского мужика связаться с Зайцем, передать, что тот должен найти ему английского адвоката. Консульский сказал, что передаст, но что адвокат Чернявину вряд ли нужен: российская сторона уже готовит запрос на его экстрадицию.
На другой день на допросе Чернявин заявил, что россиянин, совершивший правонарушение на территории иностранного государства, подлежит передаче правоохранительным органам Российской Федерации по их запросу в соответствии с заключенными международными договорами. Бенджамин Холл ответил, что если из России придет какой-нибудь запрос, с ним будет разбираться Служба королевских прокуроров. А он пока будет разбираться с Чернявиным. Хотя у того есть право ничего не говорить.
Суд состоялся через полгода. Рекордно быстрые сроки, по меркам Англии, как сказал адвокат, которого Чернявину нашел Заяц. Он же организовал и запрос Генпрокуратуры об экстрадиции, но суки англичане на запрос положили большой с прицепом. В судебном заседании Чернявин продолжал отрицать свою вину. Разговор на видеозаписи – это они просто спьяну дурачились с мужиком, с которым в баре же и познакомились. Сорок тысяч он переводил, да. Этот перевод никакого отношения к делу не имел. Нет, он забыл, кому и за что переводил эти деньги. Признает, что вспомнил про эту компанию со счетом в Австрии, только когда ознакомился с материалами дела. Полностью подтверждает показания получателя, которые получатель дал австрийской полиции о том, что ни получатель, ни Чернявин друг с другом не знакомы. Он видел, что это покоробило присяжных, но они с адвокатом решили, что терять им нечего. Лишь бы не пожизненное.
Чернявину дали двадцать пять лет. Приговор вступил в силу через месяц, и его перевели из лондонской тюрьмы в тюрьму города Лидс, в Западном Йоркшире.
Глава 37. Свадьба по-итальянски
– Ты чемодан укладываешь? Только же приехали! Что случилось? – Катюня вошла в номер, наплававшись в бассейне, и, не дождавшись ответа мужа, стала набирать room service.
– Холод собачий. Я подумал, что виски ты не любишь, а Гебриды – это практически Заполярье. Ну их к лешему. Тебе разве не осточертела жизнь на колесах? Может, в Лондон прокатимся и – назад, в Москву?
– Тосты поджарьте до светлой корочки, поняли? А молоко обезжиренное… – Катюня повесила трубку. – Ты вдруг обо мне подумал? Что произошло?
Снова не дожидаясь ответа, Катюня прошла в ванную, принялась сушить волосы. Разговаривать при включенном фене было невозможно, и Александров продолжал кидать вещи в чемодан, лихорадочно пытаясь придумать, как объяснить жене, что им, точнее, ему, срочно нужно в Лондон. Ему надо увидеть Машу… Он не думал о Лиде, только о Маше. Искал причину, которая помогла бы убедить Катюню полететь в Лондон, и не находил.
– А впрочем, – Катюня вышла из ванной. – Мне действительно надоело колесить. По дому соскучилась, Сережка без присмотра. Могу себе представить, что там творится.
И они вернулись домой.
В Москве Александров закрутился, решал Сережины вопросы, приводил в порядок собственные финансы, до которых руки никогда не доходили. Сережке пришло письмо из Лос-Анджелеса – его приняли в университет. Хоть что-то сам сделал. Правда, тут же ушел в загул, и Катюня снова заискрила. Александров то вспоминал о Маше, то снова забывал. Почему она даже не позвонила? И Лида тоже. Хотя понятно… деньги-то теперь им не нужны.
Но это практическое соображение проскальзывало поверху. В глубине ворочалось другое. Он предал их. Тогда в Эдинбурге он поддался порыву – немедленно мчаться в Лондон, поддержать. Каково им было – узнать об аресте Чернявина из газет? Но не помчался, не помог, а теперь прошло три месяца. Ни Лида, ни Маша не позвонили. Значит, он им не нужен? Да нет, они решили, что он их предал.
Им с Катюней надо было отправлять сына в Америку в университет, а он не мог перестать думать о Маше. И эта мысль тянула за собой длинную цепь других, которые в суете никак было не додумать, не домотать до главного.
Сережа уезжает. Так мало он им занимался, почти не заметил, как тот вырос. Любил его, конечно, любил, а заниматься им никогда не умел, да так и не научился. Жизнь шла по накатанному: он делал свое дело, сын учился, семья была благополучной. Семьи и жизни Коли и Платона были скроены по тому же благополучному лекалу. Вот оно, стремление к благополучию, которое подменило волю к жизни.
Но тут появилась Маша, и его шибануло. Он слышал, что бывает по-другому, чем у них, у Коли Трофимова. И вдруг своими глазами увидел девочку – свою дочь! – выросшую в доме, где был только Чернявин и зашуганная, затравленная мать. Да, с этого все и началось. Маша ворвалась в его жизнь – живая, настоящая. И он сам не заметил, как увлекся. Хотел понравиться, приручить, даже покорить. Хотел понять ее, как никогда не стремился понять своего Сережку.
У него возник комплекс вины, мучительный внутренний раздрай. Катя и Лида… Маша и Сережа… Каждому из них чего-то он не додал, перед каждым по-своему виноват.
Он вскоре увидел Машу на годовщине смерти Платона, которую Вика отмечала в узком кругу, но с присущей ей элегантностью. Александров познакомил Машу с женой и с сыном, они поболтали на общие темы. Между собой обменялись лишь парой фраз. Весь вечер Маша не отходила от Павла, и это было почему-то неприятно. Он говорил себе, что ей просто тут не по себе, по-другому и быть не может – день памяти Платона, к убийству которого приложил руку тот, кого она считала своим отцом.
Катюня хлопотала все лето, готовилась к отъезду Сергея в Лос-Анджелес. Александров все чаще задумывался, насколько он сам нужен Маше. А она ему зачем нужна? Лиде по-прежнему звонить не хотелось. Вику выспрашивать было неловко, да она и бывала теперь в Москве только наездами. Решение пришло в августе, когда он узнал, что Чернявину вынесен приговор.
Маша не должна всю жизнь считать себя дочерью убийцы, тем более – убийцы отца своего будущего мужа.
Дозвониться до Маши он не смог – ясно, сменила номер, спасаясь от таблоидов. Лида так ни разу не позвонила… Сам он звонить ей не хотел. Не хотел звонить и Павлу. Он полетел в Лондон.
Машин телефон молчал, так что пришлось все-таки позвонить Павлу. Он в Лондоне, хочет видеть Машу… ну и Павла, конечно, если у того есть время. Павел был вежлив, но не более того. Сказал, что спросит у Маши и перезвонит. Александров не без нажима сказал, что ждет звонка от Маши. Два дня телефон молчал, и Александров стал уже тихо ненавидеть Павла, но звонить второй раз его ломало. Пришлось позвонить Лиде.
Лида сказала, что ждала его звонка, но не объяснила, почему не позвонила сама, раз знает, что он в Лондоне.
– Я хочу приехать к вам в Оксфорд, встретиться.
– Не знаю. Наверное, да, конечно. Раз ты приехал, чтобы с нами повидаться. Мне обязательно надо сказать, как я благодарна тебе. За все, что ты сделал для нас. Я сейчас особенно это оценила. Я всегда буду тебе благодарна.
Александров закипал. Ему не нужна Лидина благодарность, он приехал ради дочери, неужели непонятно! Лидины чувства перестали его интересовать двадцать лет назад. Или почти перестали. Что она пытается ему сказать? Он понимал только, что его не хотят пускать в Машину жизнь, а Лида продолжала произносить в телефон какие-то слова…
– …Но зачем тебе ехать в Оксфорд, если Маша уже собралась в Лондон…
– Я не понял, ты хочешь, чтобы я приехал или нет?
– Мы с тобой сможем увидеться в Москве. Я скоро туда вернусь. Машина свадьба пройдет, Таню устроим летом в университет, и я вернусь. У Машки свадьба в октябре, разве ты не знаешь?