Елена Котова – Кодекс бесчестия. Неженский роман (страница 50)

По своему обыкновению Маша опять смутилась, стала ковырять скатерть вилкой, потом подняла на Александрова глаза, улыбнулась лукаво, так знакомо, что у Александрова зашлось сердце. Зашлось, замолотилось в груди, мешая радость со стыдом, потому что с Сережей он так и не научился говорить, как с этой Машей, свалившейся ему на голову.

– …он настоял, что будет давать мне деньги. Много. Представляете? Это же любовь, правда? Или это стыдно, что я согласилась? Мама – представляете, в каком ужасе? Ест меня поедом, при этом то и дело поминает вас. Дескать, мы живем на ваши деньги, а я работать бросила и стала содержанкой. Прикольно, да? А вот вы, я почти уверена, так не считаете.

Александрову хотел бы многое сказать этой девочке. Что не надо повторять глупости мамы. Что это не стыдно, это нормально, если мужчина платит за женщину. Даже если не любит, а просто заботится – это тоже нормально. Как, собственно, он заботится о Машиной матери. Что его беспокоит только Машино нежелание рассказать об этом парне. Что, судя по ее горящим глазам, для нее это серьезно, а парень, видать по всему, – у нее первый. Что Александров хочет о нем, об этом парне, знать все, а больше всего хочет поехать в чертов Оксфорд, чтобы посмотреть на этого русского.

Но ничего этого он сказать Маше не мог. Не имел права. Даже не оттого, что нарушил бы обещания, которые давал Лиде. Просто не понимал, важен ли Маше он сам или просто ей нужен собеседник, которому, не боясь огласки, можно все рассказать. Он же хотел быть только другом, дядей Костей. И нельзя спугнуть ее дружеского доверия.

– Маша… Кроме банальностей, я тебе ничего скажу. Всегда хочется, чтобы любовь не причинила боли. Но даже боль – это тоже нормально. И ошибки – нормально. Это взросление. Пусть все идет, как идет. Может, это и правда любовь, которую ты ждешь? Тогда тебе повезло. А может, и нет, и это тоже не трагедия. Вот все, что могу сказать. Ну и… очень хочу, чтоб все у тебя склеилось.

– Я же говорила, что вы нормальный, – все с той же хитрой, заговорщической улыбкой произнесла Маша. – Вы же поняли, что для меня еще было важно вам про деньги все объяснить. Ну чтобы вы потом, если что, не подумали…

– Я ничего и не подумаю. Если у тебя все сложится, до последней копейки все вычту.

Александров отважился потрепать Машу по макушке, бросил на стол деньги и вышел на улицу.

Он отсутствовал всего три дня, а за это время произошло несчастье. На той самой шоссейке в Архангельской области грузовик врезался в кортеж двух машин. В одной ехал Володя, начальник безопасности холдинга, в другой – его охрана. Два охранника бросились к головной машине, шеф был в порядке, а водитель уже мертв. Еще трое ринулись к грузовику, но тут подлетели пять новых машин, взяв их в кольцо. Володя кричал: «Не применяйте оружие!». Володины молодцы в шапочках вступили в рукопашную, но нападавших было раза в четыре больше. Володю скрутили и потащили в лес. Охрана открыла-таки стрельбу, но в сумерках боялась попасть в шефа. Нападавшие, отметелив охрану, смылись.

Володю искали сутки. Нашли привязанным к дереву, голым и избитым. Измывались над ним явно братки, только что выпущенные из колонии. Требовали одного: передать Скляру, чтобы убирался из их краев. Володя считал, что отделался легким испугом. По факту Володиной черепно-мозговой травмы завели дело, но к поискам партизан местные силовики отнеслись без энтузиазма. Ребята из «Развития» подключились на полную: терять инвесторов им не хотелось не меньше, чем Скляру. Оставшись без Володи, лежавшего в больнице, Заяц стал требовать утроить свою охрану. Оборудовал на комбинате спальню за комнатой отдыха, а в город наезжал только по необходимости и только при свете дня. Чернявин позванивал ему, интересовался обстановкой и исправно докладывал Белякову, надеясь, что его самого Беляков в северные края не пошлет.

Беляков закусил удила, окончательно согласившись со Скляром в том, что ситуация не переговорная. Включил на полную мощность силовой ресурс и на пару с Колей принялся накручивать Старую площадь и МВД против губера. Тому уже давно пора доходчиво объяснить, что кончилось время собирать камни, то бишь бабло. Пришло время доставать их из-за пазухи и сдавать потапычей, бояркиных и всех остальных, устроивших себе и губеру кормушку из затянувшейся свары.

– Костя, ты в банке? – по телефону Скляр звучал устало, даже, как показалось Александрову, опустошенно. – Я мимо еду. Хочешь, заскочу, давно не виделись.

– Заскочи, если хочешь, мы с Колей только-только всех раскидали.

– Скляр, что ли? – спросил Коля. – Новую авантюру затеял?

– Думаю, опять будет нас подбивать в его винный прожект вложиться.

– Я про это ничего не знаю…

– А я и знать не хочу. Он еще с довоенных времен что-то на Сардинии или на Сицилии мутит. Пытался мне излагать, но нам с тобой не до того было.

– Пойду Наташке скажу, что Платон с нами ужинает…

Скляр уселся в кресло напротив Александрова и стал пересказывать какие-то подробности военных действий. Вид у него был угрюмый, что на Скляра было не похоже. От ужина отказался, выпил с Колей для приличия вискаря и, сказав, что обещал Вике провести вечер вместе, стал прощаться. Зачем он приезжал – ни Александров, ни Коля не поняли.

– Душевность пропала, – задумчиво сказал Коля, глядя на дверь, закрывшуюся за Скляром, и снова плеснул себе виски.

– Он лучший, Коля, и зла на него у меня нет. Он в открытую играет, – произнес Александров. – Не пойму, что его так крутит. Не может быть, чтобы только из-за Володи.

Александров действительно не держал зла на Скляра. Кредитную линию он открывал ему не под дулом пистолета, не Скляр пригрел на груди мерзавца Чернявина, не он был виноват в том, что Русмежбанк впал в немилость. Положил ли Скляр банк Александрова под «Развитие»? Не противился, так скажем. Но холдинг растет, банк выправился. От того, что в банке теперь главный акционер не Александров, а Скляр, – ни холдингу, ни банку хуже не стало. Можно и так на вещи смотреть.

Они встречались по-прежнему дружелюбно, правда, только по делу и на светских мероприятиях. Потребность общаться семьями пропала. Александров сочувствовал Скляру вполне искренне. При каждом удобном случае доказывал в верхах, что тот тянет на своем горбу всю губернию, а главе Администрации плевать и на инвестиционный климат, и на безопасность вверенных его попечению людей. Однако душевность действительно пропала. Вместо нее появилась неловкость. Вряд ли такая неосязаемая сущность, как неловкость, могла беспокоить Скляра. Не из-за этого он заезжал, из-за чего-то другого. Но, так ничего и не сказав, уехал.

Александров все еще вспоминал этот его странный визит, когда Скляр спустя пару недель снова позвонил, да еще в пятницу вечером – совершенно неприличное время. Сказал, что хочет напроситься в гости, один сугубо личный вопрос перетереть. «Я бы завтра приехал к тебе, если у вас ничего семейного на субботу не намечено. Нет, без Вики. Потолковать надо с глазу на глаз».

После вечернего визита Скляра в банк это выглядело совсем интересно.

– Готова поспорить, он разводится с Викулей, – заявила Катюня. – Просто сгораю от любопытства. Даже готова оставить вас наедине и поехать поиграть в теннис. Тепло уже, летний корт открыли. Жаркая весна в этом году, правда? А ты, кстати, в курсе, что твой сын сегодня прогулял институт? Спал до полудня, я его растолкать не могла, потом делал вид, что занимался, а в три уехал тусоваться. Сказал, что вернется только в воскресенье. Они едут куда-то снимать натуру. Какую натуру? Где? Вон, кругом натура. Подмосковье – оно и есть Подмосковье. Это вообще когда-нибудь кончится? У меня уже нервов на вас обоих не хватает.

Александров выслушал монолог жены и отправился спать. С утра, поплавав в бассейне, велев зажарить шашлыки и накрыть стол на террасе, он улегся в шезлонге с книжкой. Когда еще он мог позволить себе просто поваляться и почитать? Апрель, а печет по-летнему. Странно, что Скляр едет к нему. О бизнесе в субботу говорить – откровенный моветон, о чем-то сугубо личном – у него что, нет ближе друзей? И вообще, он никогда не слышал, чтобы Платон с кем-то обсуждал личные дела.

– Ты один? А Катя где? Аперитив? Нет, не хочу, рано. Чай зеленый пусть сделают, – Скляр приехал, как договорились, около двух. Александров видел, что он взвинчен. Пожалуй, даже больше, чем в тот раз, когда приезжал вечером в банк. Платон прошелся по лужайке, поднялся на террасу и уселся за стол. Александрову пришлось встать с шезлонга и сесть напротив. Принесли чай.

– Кость, я сразу к делу. Мой олух собирается жениться.

– Павел?

– Павел. Познакомился с девкой в Оксфорде меньше года назад. Влюбился. Я думал, пройдет, хотя он уже с полгода твердит мне, как все серьезно.

– Платон, ты что, из-за этого такой взвинченный?

– Из-за этого. Знаешь, кто эта девка? Старшая дочь Чернявина!

– Маша?

– Костя! Ты понимаешь, что он собрался на ней жениться? Пару дней назад заявил, что выслушал меня, но я ничего не понимаю, а он уже все решил. Он, видите ли, принял решение! Как тебе это?

– Подожди, не понимаю. Это трагедия?

– А по-твоему, это фарс? Я тоже думал, что фарс, увы…

– Платон, а почему ты так против? Ты ее видел?