Елена Котова – Кодекс бесчестия. Неженский роман (страница 37)

Володя отстал на несколько шагов от майора, Власова и остальных. Вынул телефон:

– Шеф, порядок. Вошли… Нормально, нормально. Мои размялись немного, сейчас в автозаке отдыхают. Аркадию ща позвоню, чтоб в УВД мотанул, встретил их там. Мы с Власовым пока директора и майора тут поразвлекаем, чтоб в город не торопились. Ну да.

Платон стоял посреди ледяного поля и слушал.

– Нет, шеф, сейчас вам подъезжать смысла нет. Может, лучше в город смотаетесь, сами областных ментов поблагодарите, звонки в Москву в тепле сделаете? Все, мол, в порядке. Сюда, думаю, часа через два вернуться будет в самый раз. Раз уж приехали, думаю, перед коллективом выступить не повредит.

– Молодец, Володь, спасибо. Ты сам-то в порядке?

– А что мне сделается… Вы-то как? Водитель говорит, вы там все на звезды смотрите. Так рассвело уже!

Глава 24. Психбольница

Лида стояла в туалете, прислонившись лбом к окну. Сколько прошло дней? Два… или три? Помнила только, как в приемном отделении ее раздели догола, потом она оказалась в ночной рубашке и голубом байковом халате, а санитары напяливали на нее коричневую дутую куртку, натягивали черные боты, вонявшие то ли чужими ногами, то ли хлоркой. Помнила, как захлопнулась за ней железная дверь и лязгнула задвижка. Ее довели до кровати, сделали укол. Она провалилась в бесконечно черную ночь и очнулась только от жажды. Не понимала, спит она или уже проснулась, не понимала, где находится. Встала на ощупь и пошла куда-то наугад. Кружилась голова, очень хотелось пить. «Дайте воды!» Подскочили две тетки в халатах: «Чего орешь?!» Потащили обратно к кровати, привязали, снова сделали укол, дали напиться. И бесконечно черная ночь опять поглотила ее.

Сегодня утром она наконец стала понимать, что происходит вокруг. Пошла в душевую, не зная, разрешат ли помыться. За стенкой, в помещении с умывальниками, уже стоял гомон, хотя было только шесть утра. Наркота сползалась из палат, кто в чем: в халатах, в тренировочных костюмах. Одна, на вид совсем юная девчонка, может быть, чуть старше ее Маши, в шортах и майке на лямках сидела на корточках, припевая что-то матерное. Наркоши заваривали чифирь горячей водой прямо из-под крана. С кружкой в обнимку девахи присаживались на корточки, привалясь к стене по-тюремному, и курили. Над ними кружили коршунами те, у кого не было своих сигарет, канюча «оставь покурить». Кого-то рвало в туалете.

Вчера ей сказали, что приходила дочь.

– Маша? – спросила она.

– Не знаю, – пролаяла медсестра с железными зубами и сморщенным, как печеное яблоко, лицом. – Воду тебе передали, печенье, яблоки. Мыло, шампунь и салфетки. Шампунь будешь получать в сестринской, когда мыться пойдешь, поняла? Остальное давай убирай быстро, в палате порядок должен быть.

– Куда убирать?

– Печенье и фрукты сюда давай, а то сама, может, и не дойдешь. Навернешься в коридоре, а мне потом отвечать. Я в общий шкаф положу, поняла? В полдник получишь сколько положено. Воду вот на полку ставлю, запоминай. Это твоя полка? Чего молчишь? Ты слышишь меня? Или тебе плохо? Таблетку дать или укол сделать?

– Что? Нет, все хорошо.

– А чего лежишь? Днем лежать не положено. Посиди, только в коридор не шастай. Станет лучше, можешь потом и походить.

– Сигаретки тебе не передали? – поинтересовалась с дальней кровати беззубая старушка.

– Я не курю.

– Вот и молодец, и не кури. А я пойду сигаретку постреляю. – Старушка встала, одернула халат и зашаркала тапками к двери.

Сегодня должны разрешить звонок родственникам. Прижавшись лбом к стеклу, Лида ломала голову, как бы поговорить с дочерью. Чернявин – она уже называла мужа в мыслях только по фамилии – не подпустит Машу к телефону.

– Девочки! Вторая смена! Первая, вторая, третья палаты, завтракать!

Шесть покрытых клеенкой столов стояли прямо в коридоре. Санитарки разливали по кружками кофе с молоком, расставляли тарелки с пшенной кашей.

– Чернявина, чего стоишь! Садись ешь, пока дают. Голова, что ль, кружится? Ешь давай. Какой день все в полусне ходит. Чернявина, таблетки получи.

– Это что за таблетки?

– У врача спросишь, когда вызовет. Глотай давай. Не прячь за щеку, слышь? Чернявина, глотай давай. И кофием запивай. Запивай давай, чтоб я видела, что проглотила.

Санитарка повезла свою тележку с таблетками к соседнему столу. Лида вытащила из кармана халата бумажную салфетку – рот вытереть, – и украдкой выплюнула таблетки. Сунув салфетку в карман, склонилась над тарелкой. Поковырялась в пюре.

– Вы хлеб не будете? И масло тоже? Можно я съем? – Молодая женщина с пастозным одутловатым лицом улыбнулась Лиде беззубым ртом, протягивая руку к Лидиному куску хлеба.

– Да-да, ешьте…

После завтрака Лида долго лежала на кровати, не понимая, о чем она думает.

– Чернявина! – раздался крик в коридоре. – К врачу быстро!

В кабинете сидела миловидная женщина ее возраста с добрым ледяным взглядом.

– Рассказывайте.

Лида скупо стала рассказывать, что психически она совершенно здорова, у нее нервное перенапряжение от того, что дочери надо поступать в университет, а у них с мужем по этому вопросу разные позиции, он под горячую руку ее оскорбляет… Вспомнила, как рассказывала о своей жизни Косте и как ей трудно было найти правильные слова. Без банальностей, без штампов и перевертышей, затертых и все искажающих. Но тот ее понял. Зачем сейчас она рассказывает все это снова? Она замолчала. Отвечала только на вопросы. Врачиха стала излагать свои взгляды на Лидино состояние. «Вы очень подавлены», – повторяла она, а Лида не понимала, что она должна на это сказать, потому она была подавлена уже много лет.

– Скажите, а я не могу лечиться дома?

– Это хорошо, что вы сами понимаете, что вам нужно лечиться. Но от чего именно вас надо лечить? И как? Вы знаете? Нет. И я пока тоже не знаю. Психиатрия – вещь тонкая. Надо настроить всю нервную систему, как оркестр.

Она произносила еще много слов, а Лида понимала только, что ей отсюда не выйти.

– Вы считаете, что я психически нездорова?

– Этого не надо бояться или стыдиться. Это может произойти с каждым. Психика – вещь, повторю, тонкая, и где та грань, которая отделяет простое нервное расстройство или переутомление от психического заболевания – понять не всегда просто. Поверьте, ваши обстоятельства достаточно типичны, и ваше состояние как следствие этих обстоятельств – тоже. Мы вам поможем. Но вы должны верить, что мы хотим вам добра, и помогать нам.

Лида лежала на кровати поверх одеяла. Из-под халата торчала ночная рубашка, а из-под рубашки – Лидины худенькие ноги в теплых носках. Ей было страшно. О том, чтобы позвонить Косте, не может быть и речи. Надо придумать, как Маше позвонить. Может, попробовать на мобильник, который дал Костя? Вдруг Чернявин не догадался его отобрать? Ах да, у сестер не записан этот номер. Они набирают номера сами и слушают, с кем говорят больные. Больные… Она в психиатрической больнице… Страшно представить себе, что происходит с девочками. Она не заметила, что задремала, ее растолкала медсестра:

– Пришли к тебе! Мать, кажется. Иди, только ненадолго. Десять минут – и назад в палату, поняла? Капельницу тебе буду ставить.

Спустя три дня Александров снова сидел с Машей в «Кофемании». Ее к матери не пускали, но она ездила в больницу с передачей. Хотела написать письмо, но побоялась, не навредит ли оно маме.

Александров за эти дни познакомился с главным врачом больницы. Тот пообещал перевести Чернявину из «надзорной» палаты в обычную, проконтролировать, какие препараты ей прописала завотделением, и отменить лишнее. В другое отделение, где нет буйных, он, к сожалению, перевести ее не может, но в обычной палате Лиде будет положено полтора часа свободного пользования телефоном в день. Скорее всего, уже сегодня вечером она позвонит Маше.

– Позвони мне сразу, как поговоришь с мамой, хорошо?

– Ага. Вы вытащите маму из дурки?

– Конечно. Когда ты должна получить ответ из университета? Извини, глупость сказал. Ты его можешь вообще не получить…

– Почему? Ах, да… Отец перехватит.

– Да нет, дело не в этом. Получишь ты ответ сейчас или чуть позже, или получишь отказ… Да что ты вскинулась! Не получишь ты отказ, не думай даже. Я о том, что вы в любом случае должны немедленно уехать, как только маму выпишут. Передай моему секретарю по три фотографии – свои, мамины и Танины. Дома есть мамины фотографии? Если не найдешь подходящие для паспорта, передай любые, тут решат вопрос. Ты поняла? Когда сделаешь? Вот тебе телефон моей приемной, там Наташа. Она будет в курсе. Можешь говорить ей все прямо как есть. Маме я напишу письмо сам и найду как передать, поняла? Ты лучше не пиши. Твое письмо может попасть в чужие руки и вызвать осложнения. Поняла меня?

– Что вы все спрашиваете, поняла да поняла? Что тут не понять? Я не понимаю пока только, как с Таней быть. Что говорить, что не говорить. Ей же надо подготовиться, понять, что мы уедем, собраться, в конце концов. И этот… ну… отец не должен ничего узнать. Но я придумаю… Вы все равно быстрее чем за пару недель не управитесь, наверное. А мама две недели там выдержит? Ее уколами там не заморят?

– Маша! Никакой дряни колоть ей не будут, успокойся, я очень тебя прошу. У нее есть ты, есть Таня. Ради вас она все выдержит. А я ей помогу. Мама получает от тебя передачи, получит от меня письмо, знает, что она не одна. Все будет хорошо, обещаю тебе.