Елена Копс – Эфир обрывается в полночь (страница 2)

— Зачем вы это сказали? — тихо спросила Вера, не глядя на него. — Вы же не видели, как я заваривала чай. Вы смотрели на расписание.

Максим повернул к ней голову. Вблизи его глаза оказались не серыми, как ей казалось раньше, а цвета крепкого черного чая. Умные, цепкие и очень усталые.

— Потому что вы не убийца, Вера. — С чего вы взяли? Следователь вон думает иначе. У меня был доступ. И мотив... ну, Роман и правда называл меня «мышью» при всем коллективе.

— Если бы вы решили его убить, — уголок губ Максима дрогнул в едва заметной, грустной усмешке, — вы бы просто отключили ему микрофон в момент его любимого монолога. Для звукорежиссера это гораздо более изящная месть. Яд в прямом эфире — это театральщина. А вы, Вера, не любите привлекать к себе внимание.

Он был прав, и от этой проницательности Вере стало не по себе. Этот пижон из руководства за неделю понял про нее больше, чем коллеги за пять лет.

— Кто-то очень грамотно всё рассчитал, — продолжил Максим, понизив голос. Его темно-синий баритон стал почти бархатным. — Убийца знал расписание эфира. Знал, что чай Звягинцеву носите именно вы. И знал, что дверь блокируется. Вас просто выбрали на роль идеального козла отпущения.

Вера поежилась и глубже зарылась в кардиган. — И что теперь делать? Меня же посадят.

Максим вдруг протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся ее плеча. Жест был ободряющим, но от него по телу Веры пробежали сотни крошечных золотистых искорок.

— Не посадят. Я терпеть не могу, когда ломают то, что работает, — спокойно произнес он. — И не люблю, когда обижают моих сотрудников. Мы сами выясним, кто принес этот чертов миндаль на мою радиостанцию. Собирайте вещи, Вера. Я отвезу вас домой.

3

Переход из душного, пропитанного запахами страха, кофе и валерьянки коридора радиостанции на улицу показался Вере прыжком в другое измерение. Июльская московская ночь встретила их спасительной прохладой и тишиной. После звенящего, бьющего по нервам ультразвука полицейских мигалок и скрипучего голоса следователя Смирнова, эта ночная тишина казалась Вере мягким пушистым пледом. У нее был цвет пепла и вкус остывшего чая.

Максим уверенно шагал к парковке, на ходу доставая ключи. Вера семенила следом, стараясь не отставать и одновременно пытаясь спрятаться в свой безразмерный кардиган целиком, как улитка в раковину.

Машина Воронцова полностью соответствовала своему владельцу — огромный, безупречно чистый черный внедорожник. Когда Максим открыл перед ней пассажирскую дверь (от чего Вера впала в легкий ступор — ей давно никто не открывал двери, обычно она сама протискивалась в вагоны метро), в нос ударил запах дорогой кожи, чистоты и едва уловимого древесного парфюма.

Вера неловко забралась на высокое сиденье, чувствуя себя грязным уличным воробьем, случайно залетевшим в императорский дворец. Она осторожно подобрала полы кардигана, чтобы, не дай бог, не испачкать сиденье своими старыми кедами.

Максим сел за руль, завел мотор, который отозвался сытым, утробным рычанием, и машина плавно выкатила на пустой проспект.

Минут десять они ехали молча. Вера прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая за пролетающими мимо желтыми фонарями. Напряжение последних часов начало медленно отпускать, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и свинцовую тяжесть в веках. Вера не спешила начинать разговор, давая себе время осознать масштаб катастрофы.

— Вы живете в Медведково, верно? — нарушил тишину Максим. Его темно-синий голос в замкнутом пространстве салона звучал еще глубже, вибрируя где-то на уровне грудной клетки.

— Да. Улица Грекова, — тихо ответила Вера. — А откуда вы знаете?

— Изучал личные дела ключевых сотрудников. Вы, Вера Алексеевна, числитесь у нас как незаменимый специалист высшей категории. Хотя зарплата у вас, прямо скажем, не соответствует статусу.

Вера покраснела. — Мне хватает. Я не люблю просить. Да и Роман… Звягинцев всегда говорил, что звукорежиссеров пруд пруди, и я должна быть благодарна, что меня держат на прайм-тайме.

Максим коротко, недобро усмехнулся. — Звягинцев был манипулятором и, откровенно говоря, мерзавцем. Использовал вашу неуверенность в себе. Но давайте вернемся к нашему отравленному чаю. Следователь Смирнов — человек без фантазии, он вцепится в вас бульдожьей хваткой просто потому, что вы были ближе всех. Нам нужны другие подозреваемые. Кому еще Роман успел перейти дорогу за последние дни?

Вера задумалась. Если воспринимать мир через звуки, то редакция радиостанции была настоящей какофонией. И далеко не все звуки были приятными.

— Ну… вообще-то, многим, — неуверенно начала она. — Взять хотя бы Дениса Скворцова из спортивной редакции. Роман на прошлой неделе добился, чтобы программу Дениса перенесли на раннее утро, а свое шоу расширил на час. Денис был в бешенстве.

— Скворцов, — задумчиво протянул Максим, не отрывая взгляда от дороги. — Амбициозный мальчик с идеальной укладкой. И как он отреагировал?

— Он кричал на Романа в коридоре, — Вера поежилась. Голос Дениса всегда ассоциировался у нее с битым зеленым бутылочным стеклом. Острый, режущий, неприятный. Когда он кричал, эти осколки словно летели во все стороны. — Обещал, что Звягинцев еще подавится своим эфирным временем.

— Подавится. Интересный выбор слов, — заметил Воронцов. — Кто еще?

— Маргарита Львовна. Наш программный директор.

Машина слегка сбросила скорость. Максим повернул голову и бросил на Веру быстрый, оценивающий взгляд. — Марго? Они же вроде как были… близки? Слухи в холдинге распространяются быстро.

— Были, — кивнула Вера. — Но позавчера Роман привел на запись молоденькую стажерку. И при всех заявил, что у девочки большое будущее, а Маргарите пора на пенсию, потому что она, цитирую, «покрылась нафталином».

Голос программного директора Марго Вера всегда видела как тяжелый, бордовый театральный бархат. Богатый, властный, обволакивающий. Но в тот день, когда Роман унизил ее при стажерке, этот бархат с треском порвался, обнажив некрасивую, серую подкладочную ткань. Маргарита тогда ничего не сказала, просто развернулась и ушла в свой кабинет, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла. А тихие, затаенные обиды всегда опаснее громких скандалов.

— Где хранился чай Звягинцева? — внезапно спросил Максим, сворачивая на эстакаду.

— В общей зоне отдыха, — пожала плечами Вера. — У него там была своя именная полка. Он пил особый сбор, заказывал его где-то в аптеке. Считал, что он бережет его связки.

— Значит, доступ к коробке с пакетиками был у всей редакции, — подытожил Воронцов. — Любой мог зайти днем, пока никого нет, вскрыть один пакетик, добавить яд и запечатать обратно. Вы просто взяли верхний. Идеальная схема. Никакого риска для убийцы.

От этой простой и логичной мысли Вере стало страшно. Получается, кто-то из тех, с кем она каждый день здоровалась, пила кофе и обсуждала погоду, хладнокровно приготовил смертельную ловушку? И этот кто-то прекрасно понимал, что бомба взорвется именно в руках Веры.

Внедорожник свернул в типичный спальный район. Замелькали серые панельные многоэтажки, темные дворы, заставленные машинами, и редкие круглосуточные магазины со светящимися вывесками.

Максим припарковался у нужного подъезда. Двор спал. Лишь где-то вдалеке тоскливо выла собака.

Вера потянулась к ручке двери. — Спасибо, Максим Андреевич. Что подвезли. И что… там, со следователем.

— Максим. Просто Максим, — поправил он, поворачиваясь к ней. В тусклом свете салонного плафона его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах цвета крепкого чая читалось неожиданное тепло. — Послушайте меня внимательно, Вера. Завтра вы не читаете новости. Не заходите в рабочие чаты. Вы спите, пьете горячий чай — обычный черный, из супермаркета, — и приходите в себя.

— Но как же работа? — Эфиры отменены до понедельника. В здании работает следственная группа. Завтра в час дня я заеду за вами, и мы поедем обедать. Нам нужно составить полный список всех, кто заходил в зону отдыха в течение дня. И вы мне в этом поможете, потому что ваша наблюдательность меня впечатляет.

Вера сглотнула. «Заеду за вами, и мы поедем обедать». Эти слова прозвучали не как приглашение, а как констатация факта. Спорить с темно-синим, обволакивающим голосом Воронцова было абсолютно невозможно.

— Спокойной ночи, Вера, — сказал он, когда она, наконец, выбралась из машины на ночной тротуар.

— Спокойной ночи, — пробормотала она, плотнее запахивая кардиган.

Она стояла у подъезда, прижимая к груди ключи от квартиры, и смотрела вслед удаляющимся красным габаритам внедорожника. Страх перед тюрьмой и обвинениями никуда не делся, но внутри, под слоями привычной неуверенности, вдруг затеплилось крошечное, робкое чувство. Чувство, что в этой огромной и опасной Москве она больше не одна.

4

Утро в Медведково началось с гудения старого холодильника «Бирюса». Для Веры этот звук всегда был бледно-голубым, пушистым и немного щекочущим, как старый мохеровый шарф.

Она открыла глаза и уставилась в побеленный потолок. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотно задернутые шторы. На часах было начало одиннадцатого. Вера спала урывками, проваливаясь в тяжелые, вязкие кошмары, где по ковру студии бесконечно катилась термокружка, а из динамиков лился желто-токсичный хрип умирающего Звягинцева.