Елена Кондрацкая – Восход над деревом гинкго (страница 43)

Я рискнул обратиться к Александру. Хочу добраться до далеких поселений и нашел в интернете, что этот человек устраивает поездки на рыбалку по отдаленным притокам Амура. Такое может вообще не сработать, и я с беспокойством жду его появления в своем потрепанном отеле. В холле поочередно появляются подозрительного вида юноша, старуха, продающая сигареты, развязный пьяница. Молча репетирую оправдания для отказа, которые может привести Александр. Наконец входит крепко сложенный мужчина в армейской форме, с охотничьим ножом на ремне и отпущенной каштановой бородкой. Он выглядит как идеальный сибиряк, быть которым мечтают школьники, как первопроходец лесных глухоманей, которые якобы исчезли.

К моему облегчению, это и есть Александр. Он откровенно оценивающе смотрит на меня. Не знаю, что видит он. Я вижу гиганта лет тридцати пяти, излучающего обоснованную, даже дерзкую уверенность в себе. На улице он оживляется, идет быстро. Бегло говорит на американском английском.

– Выучил на работе. Работал на Сахалине на одну американскую газовую компанию, потом на Чукотке у канадских золотодобытчиков. Платили хорошо, но работа – дерьмо. Парни там только и думали, чтобы трахнуть девушек, русских малолеток, тем нужны были деньги или шанс попасть в Штаты. В конце концов я решил, что мне достаточно. Хотелось независимости. Жена сказала: делай то, что нравится. Начал заново, занимаюсь вот этим.

Даже при таких размерах люди на улице просят у Александра сигарету или огоньку. Есть в нем какая-то неиспорченность. Последние мои сомнения исчезают вместе с первой кружкой пива в шумном баре. Он смотрит мне в глаза и говорит:

– Вот как мы сделаем. Есть у меня знакомый – Игорь. У него «Лендкрузер». Бизнес связан с пушниной, он занимается соболем, но знает рыбаков на севере, которые возят нас. Тоже браконьеры, но вот так уж они живут. Игорь будет тут послезавтра. – Он видит мою гримасу. – Все в порядке. Я знаю его. Он будет.

В следующие три дня Александр находит бары и ресторанчики, о существовании которых я не подозревал. Он ест и пьет в умопомрачительных количествах. Обнаруживаю, что погружаюсь в пивную праздность, опрокидывая кружки эля «Харбин», хольстеновского «Мира настоящих мужчин» и местного пива, на этикетке которого Муравьев-Амурский сжимает кружку, а еще фигурируют нанайка, хоккейный чемпион и Хабаров. После каждой второй порции Александр выходит на улицу покурить, и мне мимолетно вспоминается Лян.

Но у Александра нет городских проблем – а если и есть, он избавляется от них на природе. В городе у него жена и двое маленьких детей, однако ему не терпится путешествовать по глуши. Лес дает глубинное воодушевление и парадоксальный покой.

– Двадцать минут езды – и можно оказаться в каком-то совсем диком месте, – говорит он. – Олени будут пастись. По дороге в Советскую Гавань доезжаешь до перевала, и перед тобой долина, и никого – только тайга. Ты в горах в тропическом лесу, а с деревьев свисает мох. Южнее лес такой плотный, что едва прорубаешь дорогу. Надеюсь, я смогу показать это своим детям. А ведь есть еще и рыбалка…

Ему хочется, чтобы я ощутил эту страсть. В сонном баре его кружка пива остается нетронутой. Его голос окрашен восхищением. На тихом островке, где он часто рыбачит, летают стаи уток, а берега изукрашены отпечатками копыт оленей и следами кабаньих раскопок. Он любит находить особые участки реки, изучать заводи и отмели, где скрывается рыба, а потом ощущать внезапную дрожь удилища и рывок: щука, карась, змееголов…

Он спрашивает:

– Вы когда-нибудь рыбачили?

– Только в детстве. – Мне вспоминается ловля на канадской реке, когда мою руку поддерживала рука отца.

– Канада, – говорит Александр. – Медведи.

– Никогда не видал ни одного.

– Ну, если увидите тут медведя, просто стойте во весь рост. Делайте себя больше.

– Для вас это нормально. Вы бы медведя до смерти напугали. Я бы залез на дерево.

– Медведи лазают по деревьям.

Конечно, я надеюсь увидеть медведя. Александр иногда видел их следы, один раз – следы тигра.

– Вы никогда не увидите ни тигров, ни волков, – смеется он, – но они вас видят.

Я вспоминаю вой волков в Монголии, подозванных в сумерках охотником Монго, и как они потом незаметно ушли. Александр любит такие вещи. Иногда под вечер после выпивки его речь становится более быстрой и беспорядочной. Он излагает легенды, которые, должно быть, вошли в народный фольклор: как во время Гражданской войны белые армии исчезли через туннели под Хабаровском, как последний царь бежал в Англию к двоюродному брату Георгу V, как русская армия обстреляла остров на Уссури, отданный китайцам, и затопила его. Но он всегда добавляет своим жизнерадостным рычанием:

– Но я думаю, это все хрень. – И добавляет: – Тебе придется привыкнуть к этому. Бывает, что ругаюсь. Само собой выскакивает…

Он не может не нравиться. Мы чокаемся пивными кружками и надеемся на будущее. Но он говорит:

– Я могу быть мерзким. Иногда я думаю, что нас двое. Есть Нормальный Александр, как сейчас, а потом появляется Паршивый Александр. У паршивого бывает хреновое настроение, особенно после выпивки. Просто игнорируйте его. Он поменяется.

Вдали от города среди лесистых холмов раскинулось старое кладбище Комсомольска. Ступени из утрамбованной земли поднимаются и спускаются по склонам, заросшим березой, – среди черных надгробий и зарева искусственных цветов. В туманном солнечном свете, кроме нас, никого. На холмах слышны кукушки. Плотность могил под березами и липами, иллюзия живых цветов и взгляды выгравированных на черном камне лиц вызывают ощущение замкнутого общества, куда мы вторглись незаконно. У многих могил есть металлические столы и стулья, и пришедшие могут пообщаться друг с другом и умершими.

Мы подходим к территории, которая пышнее прочих. Здесь выпирают платформы из сияющего мрамора, а на возвышающихся сверху стелах выгравированы фигуры в полный рост. Все они молоды и небрежно хамоваты. На их надгробиях изображены ангелы. Жизнь этих людей была короткой – это могилы главарей мафии, которая процветала в хаотичные ельцинские девяностые, когда бандиты стали теневыми правителями на Дальнем Востоке. В частности, их вотчиной был Комсомольск. Здесь могилы убитого Александра Волкова и Сергея Лепешкина, повесившегося в камере на собственных шнурках в возрасте 29 лет. Они стоят в мешковатых брюках и кожаных куртках, засунув руки в карманы, словно эти руки ничего не совершили. К ним прилагаются православные кресты с тремя перекладинами, гравированные восходы, коленопреклоненные ангелы и железные розы. Кто-то положил конфеты.

Александр читает даты без эмоций.

– Когда я был школьником, они контролировали все. У всех нас была возможность присоединиться к какой-нибудь банде, многие так и делали. Школьники работали по мелочам, какие-то поручения выполняли, но недолго. – Он кисло смеется. – Только один из моих товарищей пытался всерьез стать бандитом. Они вдвоем с другим парнем избили какого-то пьяного, думая, что это добавит им славы. Он хотел стать важной шишкой в мафии, но его не взяли. Живет сейчас с мамой и носит розовые рубашки.

Мы проходим мимо других могил; в основном этим убитым в разборках бандитам под сорок, хотя одному всего двадцать. Пристально смотрящие лица не улыбаются. Эпитафии не претендуют на покаяние, здесь только сожаление. «Братья! Как печально хоронить друзей. Лучше посидеть и поговорить…» Они просят, чтобы им простили грехи и они попали в рай.

– В конце концов банды сошлись между собой, – говорит Александр. – Хабаровская мафия отложилась от комсомольской, они перестреляли друг друга и сильно ослабли. Я помню, смотрел мультфильм в кафе по телевизору, когда в квартале от меня начали стрелять. Двое парней в масках с АК-47 вышли из фургона и расстреляли какого-то криминального авторитета с охранником. Естественно, их никто не арестовал. Но все это мешало иностранным инвестициям, так что Путин прислал ФСБ и придавил их.

Самым могущественным и одиозным из них, крестным отцом всего российского Дальнего Востока, был Евгений Васин по кличке Джем. Его империя вымогательства и протекционизма охватывала все предприятия – от казино до судоперевозок. В годы постсоветской анархии его правление в Комсомольске создавало иллюзию успешного покровительства, и город казался безопасным и хорошо организованным. Однако Джем полжизни провел в лагерях и распространил криминальную субкультуру на внешний мир. В 2001 году в возрасте 49 лет он умер в тюрьме от сердечного приступа, что породило слухи о более темных причинах смерти. На его похоронах собралось более двух тысяч человек – элита экс-советского преступного мира, и он занял свое место среди этой запоминающейся аристократии: «Япончик» Иваньков (убит на семидесятом году жизни), Дед Хасан (убит снайпером в 2013 году), «Сильвестр» Трофимов[104] (взорван в «Мерседесе» в 1994), сбежавший за границу киллер Александр Солоник (задушен в 1997), бывший борец из Грузии Отари Квантришвили (застрелен в 1994).

Могила Джема – самая роскошная на кладбище. Выгравированная лазером Дева Мария скорбит рядом с крестом, а сентиментальная эпитафия изливает печаль потери под экстравагантными крылатыми ангелами. Однако на могильном камне мы видим мальчика-переростка в мятом жилете и свободно завязанном галстуке. Он выглядит неуклюжим и простым: хулиган с детской площадки.