Елена Кондрацкая – Восход над деревом гинкго (страница 45)

Мы планируем проехать пятьсот километров, почти касаясь Тихого океана, где река переплетается с мелководными озерами. По словам Игоря, несколько лет назад он подружился там с местными рыбаками. Здесь Амур становится все более пустынным – только деревни ульчей и нанайцев. Еще полтораста километров до последнего российского города – Николаевска – можно проплыть на каком-нибудь судне.

Останавливаемся у какого-то коричневого ручья и перекусываем кашей и холодной вареной уткой, которую где-то подстрелил Игорь. Воодушевляясь предстоящей дорогой, мы начинаем ощущать естественный братский дух. Александр и Игорь чувствуют себя тут, как дома. Игорь живет на Амгуни, последнем крупном притоке Амура, где с моря плывут туманы. Зимой он охотится на лосей и ловит лоснящихся соболей, чей драгоценный мех вел казаков на восток еще четыреста лет назад. Дойдя за шестьдесят лет от Урала до Тихого океана, казаки охотились на соболя прямо на ходу и облагали данью запуганные племена, пока это «мягкое золото» почти не исчезло. Даже сейчас в поселке Игоря у любого охотника есть ограничение в добыче – не больше десяти соболей в год. Он говорит, что расставляет силки на колеях от снегохода, по которым эти создания любят бегать, а когда они удирают от его собак на деревья, можно стрелять в брюшко, не повреждая шкурку.

– Лучшие охотники – по-прежнему нанайцы и ульчи, – признает он, – особенно старики.

Каждый год он везет триста соболиных шкурок из своей деревни греческим и турецким предпринимателям в Санкт-Петербург. На мгновение его руки отрываются от руля – они листают фотографии, пока не доходят до снимка соболиного рынка. Я вижу, как Игорь с редкой улыбкой стоит перед переполненным стендом. Шкурки поднимаются горой – от серо-голубых красавиц внизу, через стандартные образчики посередине до почти бракованных наверху, погрызенных мышами или пострадавших от других соболей, поскольку эти животные – каннибалы. Подобно тому, как несколько столетий назад хорошая шкура могла принести достаток зверолову, сейчас два-три животных из каждой сотни обладают шелковистой дымчато-голубой шубкой, которая стоит, как месячный оклад какого-нибудь конторского служащего.

Страсть Игоря к охоте разделяет и Александр. Каждые несколько километров мы пересекаем какой-нибудь торфянисто-коричневый приток, мчащийся к Амуру; глаза моих спутников вспыхивают возможностями, замечая особенности речки, и они спорят, насколько она хороша для косатки-скрипуна или для ротана[106]. Их головы качаются над сиденьями внедорожника передо мной: у Александра – завернутая в рыжую щетину, у Игоря – скрытая под дорогой его сердцу бейсболкой, с чайкой над одним ухом и Петром Великим над другим. Они слушают по радио одну и ту же музыку – русский панк 1990-х, смеются над одними и тем же шутками, их привлекают одни и те же упоминаемые женщины. Но Игорь бледнее Александра, терпеливее, со спокойными кремово-голубыми глазами; Александр более живой, теплый, подвижный и эмоциональный. Он взрывается от несправедливости; Игорь смеется над нею. Александр кажется вечно молодым, возраст Игоря я не могу угадать.

Мы едем под сотрясение и рычание группы «Сектор Газа»: «Нажми на газ» (хотя мы ползем между выбоинами со скоростью пятьдесят километров в час) и «Гуляй, мужик!» Дальние холмы забрызганы светом, но я не могу сказать, вторжение ли это солнечных лучей или проблески лиственного леса между хвойных деревьев. Речка рядом с нами кое-где еще окаймлена льдом, ее поток катится по темному руслу через замерзшие глыбы и уступы, заросшие переплетенными ивами. А ведь уже начало июня[107]. Иногда там, где бушевал лесной пожар, тайгу разрывает равнина почерневших кольев, и дуновением зелени возвращается молодой подрост.

В поселке Быстринск, где наша дорога сворачивает на восток к Тихому океану, у Игоря есть друзья. В одном деревянном доме теснятся три поколения. Пожилая пара изменилась уже знакомым образом: мужчина отяжелел и одрях, возможно, измучен выпивкой, в то время как женщина остается энергичной и веселой и по-прежнему высветливает волосы. У всей семьи лимонная кожа и голубые глаза. Ее дочь – она сама в молодости, только замкнутая, почти отсутствующая рядом с темным напористым мужем. У них красивые дети. Восьмилетняя дочка устремляет на меня пронзительные сапфировые глаза, болтая сережками-подвесками, а на руках у отца устроился крохотный белокурый мальчик. Они говорят, что сейчас живут бедно. Но их с виду ветхий дом – с сараями и прочими надворными постройками – открывает внутри внезапную теплоту, где все коврики и подушки сияют мешаниной ярких цветов, а поверхности завалены игрушками, украшениями, лекарствами. Вскоре по давней традиции накрывается стол – тефтели из лосятины, салаты и сласти, по кругу произносятся тосты под водку, а дети путешествуют по разным коленям. Только их мать опутана какой-то непостижимой меланхолией, ее широко поставленные глаза блуждают по расплывчатому дождю в окне, а потом возвращаются ко мне в рассеянном удивлении.

Ее муж говорит, что мой приезд – это настоящее событие для такого далекого места. Он поднимает голову мальчика ко мне и говорит, чтобы тот запомнил, что видел человека из Англии. Ребенок вопросительно смотрит на меня, а потом смеется. Мужчина говорит, что здесь ничего не происходит.

– Наш поселок умирает. Детей нет. Люди не могут их себе позволить. В школе меньше тридцати учеников и восемь стареющих учителей. Все молодые уезжают. Мы бы хотели, чтобы наши дети жили рядом, – он гладит сына по голове, – но если они хотят будущее, то должны уезжать. Мы рыбаки, но государство ограничивает нас, устанавливает квоты. – Его резкий хохот показывает, что он такие запреты игнорирует. – Пять лет назад власти раскинули сети в устье Амура, и люди выше по реке стали голодать. Идиотизм. Нерестовый лосось не восстановился до сих пор. В прошлом году мы просто выращивали овощи и свели концы с концами. Сейчас дела не особо лучше. В поселок даже заходят медведи.

У каждого есть история про медведя. Это грозные бурые медведи Евразии, самые крупные самцы которых имеют рост в два с половиной метра и весят больше 400 килограммов. Игорь говорит, что сталкивался с бродящими самцами весной, когда самки с детенышами становятся опасными. Иногда самец, чтобы спариться с самкой, убивает ее детенышей от конкурента. Я вспоминаю рассказ Монго и Ганпурева о монгольских медведях, которые весной лезут в муравейники и буйствуют, одурманенные муравьиной кислотой. Мужчина говорит, что рыбаки в Быстринске сохраняют пойманную осетровую рыбу свежей, привязывая ее к берегу, но недавно медведи стали по ночам выедать ее.

– Большой деликатес для них! – смеется старушка.

Она помнит времена похуже нынешних. Когда она была ребенком, по ее словам, в каждом поселке между Комсомольском и Николаевском был свой трудовой лагерь, где заключенные работали до самой смерти, строя бесполезную железную дорогу до Лазарева. Ее мать и другие женщины поселка приносили им еду и чай, потому что осужденные голодали.

Тосты стихают, но рюмки постоянно наполняются. Дети заскучали. Девочка тщетно дергает маму за волосы. Мальчик взад и вперед водит игрушечную машину по волосатому предплечью отца. Но за дело снова берется боевой матриарх. Она говорит, что сейчас возвращаются даже тигры, поскольку их теперь охраняют.

– Как по мне, так один слишком близко подходит к нашему поселку. Мы почти у него на пути.

Эти байки меня больше не удивляют. Когда добычи мало, крупные тигры могут неслышно проходить по полторы тысячи километров, бредя ночами по своим тайным тропам. Бледная мать впервые тянется и берет дочку за руку.

По словам старухи, много лет назад тигр убил человека в соседнем поселке, где жила ее мать.

– Вышел ночью в уборную, и зверь сломал ему спину. Хрясь! Моя мать пошла предупредить моего брата, который был в местной бане, лентяй этакий, и тигр на нее прыгнул. Но она упала лицом вниз – плюх! Тигр промахнулся, и она выжила, потому что второй раз тигры не нападают. Потом его застрелили, сделали чучело для местного музея, а оттуда его кто-то украл…

Уже вечером мы пускаемся в стокилометровый путь к маленькому портовому поселку Де-Кастри на берегу океана. За рулем тихо сидит Игорь, который не пил. С наступлением ночи над дорогой сгущается туман, и через два часа я просыпаюсь и вижу огни Де-Кастри. Мы находим единственную оставшуюся здесь гостиницу. Слышим шум волн, а ветер пахнет морем.

Форпост в заливе Де-Кастри русские построили еще до того, как в Айгунском договоре было объявлено, что это побережье больше не принадлежит Китаю. Залив получил свое название от одного французского мореплавателя, сделавшего приятное министру, финансировавшему его плавание[108]. Это унылое место в регионе, который царская Россия удерживала очень непрочно, стало ареной периферийных, наполовину позабытых конфликтов. Местные воды были настолько плохо изучены, что во время Крымской войны англо-французская эскадра считала Сахалин полуостровом и поэтому, загнав русский флот в Татарский пролив (который для иностранцев представлялся крупным заливом), бесплодно ждала добычу, в то время как русские проплыли через пролив на север к Амуру.