Елена Кондрацкая – Восход над деревом гинкго (страница 23)
Китайское название Амура – Хэйлунцзя́н, то есть Река Черного Дракона; название дано за имперское величие дракона (это было существо императора) и его древнюю власть над штормами и наводнениями. В года драконьего гнева или пренебрежения тающие снега и летние муссоны затопляли тысячи квадратных километров, погружая под воду целые поселения в России и в Китае – с массовыми эвакуациями и сотнями жертв.
Что касается русского названия «Амур», то его происхождение не установлено, но оно точно не русское. Похоже, оно пришло из речи коренных народов и означает «Большая река» или «Добрый мир». Сегодня появляющееся урывками солнце окрасило реку в синий цвет: не в синеву безоблачного неба, а в индиговое зеркало, в котором разбиваются и снова собираются небоскребы Хэйхэ. Стихающие летние дожди подгоняют поток, но река тут всего на сто двадцать метров выше уровня моря, так что на долгом пути до Тихого океана ее уклон – всего около шести сантиметров на километр.
Суда с большой осадкой доходят до Благовещенска, где некогда путешественники, приезжавшие из Сретенска, могли поменять судно на более вместительное. В 1900 году стойкая английская путешественница Аннет Микин – первая известная европейка, проплывшая по Амуру – с глубоким облегчением покинула свою тесную посудину на реке Шилке. В красивой речной долине ее мучило нашествие кусающих зеленоголовых мушек, а на знойной палубе не ощущалось ни единого порыва ветра. Однако другие плавательные средства были приятнее. В 1914 году австралийская путешественница Мэри Гонт наслаждалась бархатной обивкой и панелями из красного дерева на корабле «Джон Коккериль», где на обед подавали осетрину, курицу и красную икру, которую намазывали «как мармелад на столе для британского завтрака». Один проезжий английский дипломат спокойно воспринимал искры, подобно фейерверку вылетавшие из трубы своего судна, зато жаловался на цену сигар, а американский священнослужитель Фрэнсис Кларк, плывший на «Бароне Корфе», писал, что на тысячи миль вверх по Амуру воды были «сладкими и полезными» и имели цвет белого вина.
Однако на всех этих судах пассажиры низших классов задыхались, теснясь на палубах, а арестантские баржи, идущие к колониям Сахалина, были плавучими клетками. Антон Чехов, направлявшийся туда для бесед с осужденными, видел женоубийцу, который вез с собой дочку шести лет. Куда бы отец ни шел, ребенок цеплялся за его скованные ноги и спал рядом с ним посреди солдат и заключенных.
Разумеется, в советское время судоходные компании потеряли прежнее влияние, и речные суда ходили под другими флагами и с другими целями: большевистские флотилии Гражданской войны, китайские националисты, японцы. Но со временем плавучие клетки с заключенными вернулись, направляясь в места куда более жестокие, чем существовали при царе.
На стене старого здания, выходящего на площадь Победы, я нахожу барельеф Чехова. Он фиксирует его пребывание здесь 27 июня 1890 года; латунные черты лица сглаживаются серебряной краской. Стоячий воротник с отогнутыми уголками, пенсне, прижатый к щеке палец – Чехов хмуро смотрит с благоразумной проницательностью, словно авторитет последующих лет преждевременно состарил его. Это грубое отображение известного портрета писателя.
Свое время в Благовещенске Чехов тратил не на встречи с высокопоставленными лицами. Матери и сестре он описывал происшествия на реке, плачевное состояние своей одежды, цены на вещи и причудливые нравы китайцев. Однако старому другу и наставнику Суворину он сообщал, что провел время с японкой-проституткой. Он писал, что она была очаровательно изысканной и практичной. Плохо говоря по-русски, она прикасалась и показывала на всё пальцами, постоянно смеясь и произнося негромко «
Такие письма в советское время никогда не публиковали – личную свободу прикрывали публичным ханжеством. Великие люди приличия не нарушают. Посеребренное лицо писателя, вглядывающегося в воинские мемориалы на площади Победы – маска мудрой заботы. Однако исходный портрет, написанный в 1898 году Осипом Бразом, изображает кого-то более тонкого, более печального и менее годного для чтения.
Если вы пройдете по набережной до паромного терминала, куда приходят суда из Хэйхэ, то едва ли заметите хотя бы одного китайца. На берег высаживаются русские – с огромными перемотанными сумками товаров из-за реки. Они везут все те вещи для дома, в производстве которых китайцы преуспевают, переправляя их от китайских оптовиков в Хэйхэ к китайским торговцам в Благовещенске. Эти люди выглядят крепкими и терпеливыми, среди них много женщин среднего возраста. Таможенник пускает к ним лабрадора, вынюхивающего наркотики, но если открыть эти сумки, из них высыплются только груды рубашек, кроссовок и упаковок шерстяных носков, возможно, попадется еще чайник или фен.
Эта челночная торговля между двумя городами расцвела в начале 1990-х с распадом Советского Союза, став настолько неконтролируемой, что местные власти ввели жесткие ограничения для въезжающих китайцев. Русским было проще и дешевле договариваться о пересечении границы, и китайцы начали нанимать их в качестве носильщиков. Сейчас эти пересекающие реку
На первый взгляд центральный рынок выглядит огромной строительной площадкой, где над щитом, извещающим о будущих офисных зданиях, возвышается неработающий подъемный кран. Расположенные рядом хлипкие ворота с колючей проволокой ведут в запутанный внутренний город. На большой площади расходятся сплошные аллеи открытых прилавков, и каждый ряд сконцентрирован на собственном товаре, словно на азиатском базаре. Иногда эти аллеи исчезают в гулких залах.
Секции узкие и глубокие. Дорогу перекрывают кучи курток-бомберов из полиэстера, вязаных свитеров с акриловыми оленями, парусиновой обуви, джинсов, кухонной утвари, электроприборов, игрушек и мобильных телефонов. Все дешево, везде можно упорно торговаться. И в этом неуправляемом лабиринте скидок, подделок, массового производства – повсюду китайцы. Им удалось обойти запрет на владение торговыми точками за счет сотрудничества с русскими. Коротко стриженные суроволицые молодые люди с поясными сумками для денег и болтающимися ключами, неотделимые от калькуляторов и мобильников, работают в задней части своих палаток, занимаясь распаковкой и учетом, в то время как какой-нибудь сонный русский разговаривает с покупателями.
У прилавка, заваленного расшитыми блестками сумочками и рядами грубых светлых париков, стоит китаец средних лет, который приветливее большинства. Рядом с ним пожилая русская женщина в крестьянской косынке расставляет коробочки с дешевым лаком для ногтей. Он говорит, что за последний год бизнес сильно обрушился. Но он улыбается своей старой партнерше: «Конечно, я должен быть с ней, чтобы все было законно». Он смеется, а она хихикает в ответ, словно поняла.
Покупателей мало, и торговля идет плохо. Есть целые аллеи и проулки, в которых нет людей. Натыкаюсь на нескольких продавцов из Средней Азии, нескольких киргизов и даже одного человека из Дагестана на Кавказе. Симпатичная узбечка, которая ввозит китайские товары через Ташкент, соглашается, что торговля совсем вялая, но она сводит концы с концами. Поскольку она говорит по-русски, то не ощущает недовольства окружающих. Оно сосредоточено на китайцах.
– Эти гниды повсюду. – Молодой русский пытается продавать их велосипеды. – За прилавком у меня вы не увидите ничего, кроме китайщины. Неважно, что там в указах говорит Путин, они обходят законы…
Присоединяется еще один мужчина:
– В Хэйхэ еще хуже. Ничего, кроме кожзаменителя, искусственного меха, поддельных брендов, фальшивых улыбок. Но дешево, верно.
Сам он арендует захламленный магазинчик с объявлением: «Все – отечественного производства!»
Во всех магазинах с одеждой отпечатанные бренды – Adidas, Reebok, Versace – встречаются слишком часто, чтобы считать их подделкой: это просто на фабриках от скуки так развлекаются. Даже обычные славянские крестьянские юбки и платья, как и футболки с надписью «Россия», вероятно, изготовлены в Китае.
Мрачная женщина говорит мне:
– Эти люди никому не нравятся. Они жесткие. Мы работаем с ними только потому, что никуда не деться. Они сильно разрослись. Мы не можем с ними конкурировать. У меня товары из России, Китая и даже из Киргизии. Но ничего не продается. Мы сейчас бедны.
Везде я постоянно слышу одно и то же. Что китайцам нельзя верить. Они агрессивны и пронырливы. Они много трудятся, но сердца у них закрыты. Только Слава несколько недель назад не соглашался: «Пускай приходят! Может быть, научат нас каким-то деловым навыкам!» Но здешние китайцы принадлежат к беднейшим слоям своей страны и ничему не учат.