Елена Клещенко – Прекрасная Дева Орков (СИ) (страница 3)

— Нет, Нариндол, — усмехнулся предводитель, — это не безумие, это орочья злоба. Тьма ведет их как бешеных собак — но до поры, покуда нет угрозы их жизням.

Однако не все орки бежали. Не успел Тингрил договорить, острый камень ударил Нарендила в плечо у локтя. Тот невольно схватился за ушибленное место, и еще один камень разбил ему костяшки пальцев. Боль и гнев застлали эльфу глаза, он сделал шаг в сторону орок — но тут же остановился. Что с ними делать, не кинжал ведь пускать в ход? Ударить? Но разве не этого хотят они сами — учинить драку? Притом, они женщины, хоть и орки, но все-таки женщины… Между тем орки неверно истолковали его нерешительность и развеселились пуще. Камни снова полетели часто, выкрики стали насмешливее, не утратив при этом злобы. Нарендил как потерянный вглядывался в хохочущие хари. Тингрил молчал. Элуин, видимо, тоже растерялся. Но надо ведь было сделать хоть что-нибудь этим подлым тварям, чтобы прекратить их торжество! Гнев иногда бывает на пользу. Нарендил больше не раздумывал, все вышло само собой. Он увидел среди орущего сброда орку-вождя: совсем небольшая и тощая, но горластая, эта вопила вроде бы на слово впереди прочих, — те повторяли, гогоча, все, что она выкрикивала первая. Нарендил сам не заметил, как очутился рядом с ней и ухватил за шиворот. Остальные шарахнулись в стороны, но эта не смогла увернуться, и Нарендил, цедя сквозь зубы самые ужасные проклятья Сумеречья, поднял ее и сунул в воду, словно собаку:

— Остынь, дочь Мордора!

Глубины хватило, чтобы окунуть ее с головой, придавив загривок. От неожиданности, или же от резкого холода, она не сопротивлялась. После этого Нарендил счел себя отмщенным. Уже спокойно он вытащил мокрую тварь на берег и разжал руку.

Орка упала на четвереньки. Она кашляла и плевалась, вода струйками стекала со слипшихся волос, капала с одежды. Но когда она подняла лицо, эльф отшатнулся. Давно он не видал подобного бешенства — орка пылала и корчилась, как сосновая ветка, охваченная огнем. Другие орки, по своему обычаю, хохотали над ней — и даже они на мгновение притихли, едва девчонка обернулась; но тут же опять загалдели, показывая пальцами.

Мокрая орка в ярости швырнула несколько камней, ни в кого не попав. Зато к ней вернулся дар речи, и она вновь принялась орать. Нарендил понял, что орка обращается к нему. Орка выговаривала слова быстро и четко, в голосе ее звучало злорадство. Но нельзя было понять, о чем она говорит (оттого, вероятно, что Вестрон Мглистых гор еще в конце Третьей Эпохи перестал походить на Всеобщий язык других племен). Как будто бы о конях: похожее слово послышалось несколько раз… Орочья шайка прислушивалась с явным одобрением. Слова сопровождались жестами, но и среди них не попадалось ни одного понятного. Орка то скрещивала руки каким-то особым образом, то сплетала пальцы, может быть, изображая мордорские руны, — и похоже было, что она изо всех сил старается сказать эльфу о чем-то. Наконец она указала направление — широкий взмах вытянутой руки наверняка означал именно это: юго-восток, запад и снова юго-восток. Нарендил оглянулся на предводителя. Тот сразу же спросил с легким раздражением:

— Долго ты будешь внимать мордорской крысе?

— Мне кажется, она говорит о чем-то важном, — сказал Нарендил, — может быть, нам угрожает опасность, она показывает на восток… — Он осекся, услышав смех Тингрила.

— Ты забыл, что я понимаю их язык. Это наречие не совсем похоже на то, которое я изучил поневоле, но суть уловить можно. Она на разные лады поносит тебя.

— Я так и думал, — сказал Нарендил. — Но она чему-то радуется, и все остальные тоже. Может быть, ты не все понял?

— Прекрасная дева орков, — традиционная формула вежливости переводчиков прозвучала в устах Тингрила ядовитой насмешкой, — желает сказать тебе, о Нарендил, что мать твоя — дохлая лошадь, а отец — грязный равнинный орк. Она указывает на равнины запада, дабы слушатели получше усвоили особенности твоей родословной, а юго-восток — это путь, которым ты, по ее мнению, будешь идти. Радуется она своему остроумию, и все остальные — тоже. Довольно с тебя?

— И больше ничего?..

Тингрил улыбнулся невесело, как он один умел.

— Еще много чего, да все про то же. Она проклинает тебя по всем правилам красноречия, принятым у ее народа: упоминает твоих предков, твоих потомков, твоих женщин, всех эльфов вообще. И язык у девчонки на редкость гнусный. Надеюсь, ты разрешишь мне не переводить это во всех подробностях?

— Я не могу понять… — медленно произнес Нарендил. — Странные твари…

Он никак не мог оторваться от созерцания сквернословящей и торжествующей орки. В этот миг ему и впрямь хотелось постигнуть, каково это — быть одержимым черной злобой, которая заставляет изрыгать бессмысленные ругательства и радостно смеяться им. С легкой улыбкой на застывшем лице вглядывался эльф в косматую девчонку, что подпрыгивала перед ним в такт словам, — теперь она выкрикивала нечто вроде песни, должно быть, родословная Нарендила перешла в баллады. Но вдруг она умолкла и сама уставилась на эльфа, словно бы пораженная новой мыслью. С досадой что-то крикнула остальным. Орка уразумела наконец, что ее усилия пропадают даром, ибо предмет восхвалений не понимает ни слова. То-то он так улыбается!

— Ты… ты, ты, — заговорила она опять, — ты — падаль! Ты — навоз!

— Ойе! — воскликнул Элуин. — Как же это?

— Она говорит на чистом Вестроне, — сказал Тингрил, с прищуром глядя на орку, — женщина… Кто теперь скажет мне, что они не воевали? На таком Всеобщем их порода беседует только с пленными!

Он подхватил котелки и быстро зашагал вверх по склону. Младшие эльфы последовали за ним.

Вечер ничем в сущности не отличался от других вечеров в пути. Эльфы развели костер, напоили коней водой, когда она степлилась. Смолистый аромат горящего можжевельника пересилил чады и смрады деревушки.

После ужина не пели — сидели возле костра и беседовали. В темном небе над головами эльфов, над зубчатым краем гигантской чаши, загорелись яркие звезды. Разговор сам собой обратился к преданиям Предначальной Эпохи, к берегам Куйвиэнен, к первым дням славной и горестной истории Арды. Вспомнили тех несчастных, которых похитил Черный Всадник. Они исчезли в темницах Утумно, а спустя годы черные врата распахнулись, и оттуда вышли полчища орков — так поется в песнях, так говорят Мудрые.

— Но возможно ли, чтобы орки были родней квэнди?! — горячо вопрошал Имлас. — В них все омерзительно, они во вражде со всем миром и с Детьми Эру… Это не может быть правдой!

— Ты говоришь, это невозможно? — негромко сказал Келион. — Но разве в истории квэнди не было места отвратительному и темному? Вспомни хоть о Феаноре, если не сыщешь более новых примеров.

— Ты равняешь принца нолдор со зловонными орками, — Имлас сказал это излишне резко, — он, подобно многим другим, почитал Создателя Камней превыше всех героев прошедших эпох.

— Я не говорил этого, — отвечал Келион. — Но в самом деле, когда Феанор покинул Альквалондэ, Валар отвратили свои лица, как от любого деяния орков, — лишь с большей печалью, наверное.

— Как ты можешь сравнивать, — горько сказал Имлас и замолчал, не продолжив.

— Тебе, Келион, и вправду следует поискать других примеров, — заметил Нарендил. Ему тоже нравился Феанор, но, восхищаясь тем, кто владел столь многим, он и жалел того, кто столь многое потерял. — Нельзя смешать тьму со светом. Пламенный Дух был светел, орки же — дети Черного.

Келион пренебрежительно усмехнулся.

— Нельзя смешать тьму со светом? Ты ведь не скажешь, друг Нариндол, что я первый пытаюсь это свершить! О таком смешении повествует добрая половина наших песен и сказаний.

— Маэглин глядел на Идриль — и ждал,

и любовь в его сердце становилась тьмой… –

вполголоса пропел Элендар. — Да, как будто ты прав. Но начало этой истории не здесь. И кто расчислит пути зла, что приходит на место любви?

— Но все же оно приходит, — упрямо и мрачно сказал Келион.

— Сын Марвен говорил верно, — тихий голос Тингрила, как всегда, заставил эльфов взглянуть на говорившего.

Сын Марвен был Нарендил. Марвен с Эйфель Даэн изо всех дочерей Сумеречья была наиболее искусна в сложении песен. Тингрил прожил у нее несколько дней, когда вернулся после освобождения из плена. Затем он снова уехал за войском. Нарендил в эти дни был в Южном Сумеречье, с отрядом лучников, — с тех пор как Тьма пришла в движение и до самой гибели Кольца ему нечасто случалось бывать дома. Марвен рассказала сыну о странном госте немного. Он не был им родней, не могло быть речи и о любви — Марвен по сей день помнила отца Нарендила, погибшего в последний год Бдительного Мира. Тингрил после войны не появлялся в доме у Эйфель Даэн. Уже на пути к Мглистым горам Нарендил узнал, что предводитель и есть тот самый Освобожденный Пленник, гостивший у матери. «Сын Марвен» звучало похвалой, которую Нарендил принимал с удовольствием: мать он любил и гордился ею.

— Нариндол прав, — продолжал Тингрил, — в том, что орки — дети Черного. Быть может, правы и Мудрые, и Проклятое Племя пошло от эльфов, которых похитил Моргот. Только с тех пор наши пути разошлись так далеко, что проку нет толковать о родстве. Они не дети Эру и нам не братья. Что с того, что иные квэнди жестоки и несправедливы? Орел с перебитыми крыльями не станет гадюкой, падший эльф не станет орком.