Елена Клещенко – Прекрасная Дева Орков (СИ) (страница 12)

Нарендил понял, что слышит плач по себе самому. Ни слова в песне не было о нем, но это он скакал на горячем коне во весь опор, а тот, кто тихо стоял и глядел ему вслед, безоружный, одинокий, обреченный, тоже был он сам, Нарендил, Нариндол Рыжий, эльф Сумеречья. Ты потеряешь свою сущность, говорил он себе. Ты утратишь имя, ибо некому будет окликнуть тебя. Ты не увидишь более ни матери, ни родного дома. Ты перестанешь быть Эльфом, забудешь и речь, и музыку, из памяти твоей уйдет жизнь и она обратится в пыльную книгу. Ты ничего не получишь взамен, и ты вечно будешь скитаться, лишенный облика, подобный тени, что ищет дорогу в Мандос… Он и сам уже готов был плакать по себе, как по ушедшему другу. Рушился мир, который носит в своей груди каждый из обитателей Арды. Сгинул навеки тот, кто пел о Дагор-нуин-Гилиат и об оружии нолдор. Нет больше того, кто за час до рассвета, в молочном тумане срезал кинжалом синие ирисы у запруды Эйфель Даэн. Нет того, к кому прилетал зимородок. Нет того, кто после первой битвы в Бурых Землях сложил боевую песню на Всеобщем языке, а наутро услышал, как ее распевает бородатый копейщик из войска Эсгарота… Больно было вспоминать все это, но вдруг он узнал, что расставание не произошло наяву. Плакать не о чем — это только песня. Стоит ей закончиться, и призрачный Нарендил, подобный тени Мандоса, исчезнет без следа… И тут он снова увидел, как поблескивают мокрые стены в темной пещерке. Хаштах по-прежнему сидела прислонившись к камню и запрокинув голову. Он заглянул ей в лицо и понял, что она мертва.

— Нет! — громко сказал он и вскочил на ноги. Песня была прервана. Молчание Тингрила требовало ответа.

— Кто снимет чары с нее? — как в бреду произнес Нарендил. — Она говорит, что это я зачаровал ее. Я должен вернуться к ней.

— Я не могу тебе запретить, — сказал Тингрил, не трогаясь с места. — Мы не на войне.

— Поэтому я уезжаю тотчас же, — отозвался Нарендил. — Я беру свой мешок, свою долю еды и Рамиона. Когда вы вернетесь в Сумеречье… не говорите моей матери правды. Скажи, что я взял в жены женщину из горных Людей и не смог вернуться. Скажи, как сочтешь нужным. Отдай ей этот перстень. (Предводитель даже не повернул головы, и Нарендил бережно положил перстень на землю.) Прости, о Тингрил. Я ухожу.

— Как я предстану перед Марвен? — глухо выговорил Тингрил.

Следующего движения Нарендил не заметил. Он не успел понять, что произошло. — Перед его глазами вспыхнуло огненное колесо — меч, в котором отражалось пламя костра, очертил страшный круг и замер. Тингрил стоял у него на пути, с мечом, готовым разить.

— Я не могу приказать тебе остаться, Нариндол, — голос предводителя был молодым — ни усталости, ни скорби не звучало в нем, а только неистовый гнев. — Зато я могу не дать тебе уйти. Нет, кинжал не послужит против моего клинка. Если ты уйдешь с дочерью Проклятых, она тебя погубит. Здесь и сейчас — клянись, что оставишь свой замысел, или я убью тебя.

Смерть подошла вплотную. Нарендил знал это по особой ясности, которую обрели прошлое и настоящее, — словно он прочел последние строчки книги.

— Я выбираю скорую гибель, — внятно сказал он. — Прощай.

Он заставил себя выпустить рукоять кинжала и шагнул вперед. Прощай, Дева Орков, мысленно говорил он. Прощай, век бы нам не встретиться в этой долине, невидимой Эру. Он не зажмурился, когда свистнул разрубаемый воздух.

Коротко вскрикнул Тингрил. Ужасный меч лежал на земле. Нарендил был жив — боль ударила в плечо, и быстрая кровь уже текла за пазуху.

— Нет. Это было безумие, — едва расслышал он, прижимая ладонь к ране. — Я не сделаю этого. — Тингрил поднял голову и громко крикнул четырем эльфам, с луками и мечами бегущим к костру: — Слушайте приказ! Я отпускаю его! — И затем сказал Нарендилу:

— Уходи.

Нарендилу перевязали рану. К седлу Рамиона приторочили мешок. Никто не задавал вопросов, не произносил слов прощания. Молчал и сам Нарендил, стараясь превозмочь тоску, что терзала его. Только под конец он обернулся к товарищам и сказал:

— Прощайте.

Эльфы стояли молча, ни единым словом не желая проводить его. Но кто-то крикнул, когда Нарендил, ведя Рамиона в поводу, уже одолел половину спуска, — чей голос, не понять было:

— Прощай, Нариндол!

В пещерке было очень тихо — никаких звуков, кроме назойливых капель. Маленькая фигурка скорчилась у дальней стены. Нарендил остановился, пораженный внезапным ужасом. Потом рванулся к ней, схватил за плечо, позвал. Она была жива, но без памяти — и так долго пролежала на холодном камне, что сердце билось едва-едва. На руках у эльфа она мало-помалу отогрелась и пришла в себя. Открылись и блеснули глаза.

— Ты пришел, — сказала она. — Ты живой, Нарендил. Я подумала, что тебя убили.

— Ну что ты, звездочка, — ласково, будто успокаивая ребенка, сказал Нарендил. — Никто не мог меня убить. С чего ты вздумала такое?

— Всех можно убить, — убежденно сказала Хаштах. — Вот и кровь у тебя. Я чую.

— А, кровь… Но она уже остановилась. Это неглубокая рана. Пойдем, конь ожидает нас внизу. Нам больше нечего здесь делать.

Одежда рослого эльфа была, конечно, велика для Хаштах. Нарендил проколол кинжалом новую дырку в поясном ремне, а орка сама ловко подвернула рукава куртки и штанины. Носить чужое ей было не впервой, а красота и благородство осанки, похоже, мало ее заботили. Сложнее было другое: многие лиги им предстояло проделать верхом, Рамион же был боевой конь, и он хорошо знал, кто такие орки. Как ни успокаивал его Нарендил, он дрожал и всхрапывал, едва Хаштах подходила ближе, чем на пять шагов. По всему было видно, что нелегко будет убедить его нести такую всадницу.

Нарендил не торопился, уговаривал коня без нетерпения и злобы. «Что поделаешь, уж если квэнди не желают нас видеть, вся надежда на кэлвар, верно, друг?» В орочьей деревне опять смердели навозным дымом очаги. С дымом доносились дикие визги и многоголосый сиплый рев — видно, поганый Магорх решил вознаградить себя за неудачу.

— Не жалко оставлять деревню? — спросил эльф, но сам же и понял бессмысленность вопроса.

Наконец Рамион примирился с прихотью хозяина, встал смирно и только косил глазом. Нарендил подозвал Хаштах.

— Подойди, не бойся — Рамион согласен тебя везти. Залезешь сюда? — он похлопал ладонью перед седлом.

Хаштах тут же ухватилась за луку и подпрыгнула, оттолкнувшись здоровой ногой. Нарендил и помочь ей не успел, как она уже лежала поперек холки.

— О, да ты молодец. Теперь садись, — он подставил ей под ступню ладонь стремечком, но она удивленно глянула на него, изогнув шею.

— Куда садиться?

— Ты когда-нибудь ездила на лошади?

Удивление перешло в оскорбленную гордость:

— Много раз ездила! Ты привязывай крепче!

Значит, так подобает леди орков ездить верхом — притороченной к седлу, словно мешок.

— Ну нет, это не годится, — сказал он вслух. — Ты садись, как я сяду, только впереди, поняла?

— Я сяду как воин? — с восторгом спросила орка.

— Как воин, — улыбнувшись, подтвердил эльф. — Вот так.

— Высоко получилось… — Хаштах вцепилась в гриву. Рамион встревоженно затоптался и задергал кожей. — Ты меня все равно привяжи.

— Обязательно привяжу. А ты не ерзай, сиди спокойно.

Он вскочил в седло и тронул поводья. Рамион пошел шагом, цокот копыт подхватило эхо. Достигнув места, где ручей сворачивал в ущелье, Нарендил пустил коня рысью. До рассвета было еще далеко, но звездная ночь не темна для эльфийских (и орочьих) глаз. Рамион, хоть его и тревожила непривычная ноша, повиновался каждому движению хозяина. Звериный гомон деревни остался позади, разбившись о скалы. Зато ясно раздавалось в ущелье пение эльфийского лагеря. Эльфы, которых Нарендилу не суждено было вновь увидеть, пели «Сказание о Феаноре» — то, что он любил более всех. Это было истинным прощанием. Он поискал глазами Звезду Эарендила — должно быть, стена ущелья скрывала ее.

Но вот оно перешло в широкую тропу, на которой могли бы разминуться два всадника. Тропа постепенно поворачивала на запад. Рамион ускорил бег, и его гриву поднял ветер. Орка посмотрела на Нарендила, запрокинув голову. Глаза ее светились.

— Можно, я визгну?

— Не надо, коня испугаешь. Лучше спой.

— Тоже испугаю, — подумав, ответила Хаштах.

— Тогда смотри вперед, — Нарендил показал рукой. — Это плывет корабль в небесных водах, и у того, кто правит им, — Сверкающий Камень…

Так началось путешествие эльфа и орки. Более месяца скакали они вдоль западных склонов Мглистых гор, из Эрегиона в земли Дунгара. Нарендил не пожелал ни возвращаться в Сумеречье, ни просить убежища в Дольне. Он выбрал путь на юго-запад. Быть может, его вела смутная тяга к Морю — горные хребты рано или поздно вывели бы их на побережье. Быть может, они попросту искали тепла, следовали не за Звездой Эарендила, а за солнцем. Ночами бывало так холодно, что путники поневоле останавливались и разводили огонь.

На первом же привале, когда эльф и орка сидели у чахлого костерка, вдвоем завернувшись в подбитый мехом плащ, Нарендил принялся осторожно расспрашивать Хаштах о ее талисмане. Он не забывал о словах Тингрила. Орка охотно и даже весело призналась, что Белую Руку она украла в лагере уруков, в ночь, когда сбежала от сотника. Не у самого сотника, а у его дружка, «тоже падали», который спал рядом с ним: