Елена Клещенко – Прекрасная Дева Орков (СИ) (страница 11)

— Она не принадлежит тьме, — твердо ответил Нарендил. — Здесь ей не место.

— Ты так решил, потому что она непохожа на других орков, и те гонят ее. — Предводитель говорил все так же медленно и размеренно. — Разве ты никогда не слышал о том, как враждуют между собой орочьи племена? Это еще не делает ни одно из племен сторонниками Света.

— Нет, — сказал Нарендил, — ее гонят не за то, что она другого племени, а за то, что она не принадлежит ни к одному из племен. Ты сам знаешь, у этих тварей нету ни чести, ни гордости. Вспомни, любой из них встанет на четвереньки и, как пес, возьмет в зубы палку, если речь зайдет о спасении его драгоценной жизни. Потому я и понял, что она не из них. Гордость ей знакома. Она готова заплатить жизнью…

— Она охотнее заплатит чужой жизнью, чем своей, — прервал его Тингрил. — Им, как и нам, бывает не под силу смириться с поражением. Тогда орочья злоба принимает различные формы и может быть даже подобна гордости. но доведись и впрямь выбирать между смертью и покорностью… Скажи, почему она согласилась идти с тобой? Почему не отказалась?

— Она доверилась мне. Поняла, что я не враг ей…

Тингрил смеялся — негромко и невесело.

— У твоей орки, Нариндол, нет иного пути, чем уехать с тобой. В деревне ее больше не потерпят — этот их Магорх там за вожака, она давно его дразнит, а сегодняшний вечер довершил дело. Если она посмеет вернуться, ее предадут мучительной смерти. После того, что было, ее не спасет никакая покорность. Они там, в деревне, тоже… гордые, как ты говоришь. В одиночку ей не выжить ни в горах, ни в глубоких пещерах. И даже если голод и холод не убьют ее прежде, чем она доберется до другого селения, вернее всего, ее убьют в том селении. И тут пришел ты, безумный эльф. Эльфы противны оркам, как они противны нам. Но смерть еще отвратительней. Она не тебе доверилась — ее гонит страх смерти, как и всех их…

— Я не противен ей, — резко сказал Нарендил. — Ты прав, она долго не верила, но в конце концов… Я думаю, она благодарна мне.

Это было сказано напрасно. В ответ снова прозвучал презрительный смех.

— Благодарна? Знаешь, когда поблагодарит лесная гадюка? Ты дитя, Нарендил. Подумать только, какая честь для эльфа — доверие орочьего отродья, попавшего в капкан!

— Почему бы и нет? — молодой эльф не стал более сносить насмешки. Пришел его черед говорить, хотя бы каждое слово было кощунством или дерзостью. — Я считаю это честью.

Тингрил не ответил, только глаза его расширились, будто он увидел за спиной у Нарендила нечто опасное. А тот продолжал:

— Ты назвал ее орочьим отродьем. Я хорошо узнал ее сегодня, и я говорю тебе: это орочье отродье достойно уважения. Она отважна — действительно отважна. Это неправда, что ее гонит страх смерти, умереть ей было бы легче, — он говорил сбивчиво, едва успевая облечь в слова ощущение своей правоты. Оно вернулось, как только он вспомнил напряженное лицо Хаштах, ожидающей в темноте. — Она вынослива, как воин, и готова ко всему. И я не откажусь от своих слов — она благодарна мне, она доверяет мне, хотя прошлая жизнь учила ее злобе и недоверию. И если оркам не могут быть присущи храбрость и честь, это значит, что она не орка.

— Это поистине удивительно, — без всякого выражения молвил Тингрил. — Кто же она?

— Может быть, пленный ребенок… — Нарендил неожиданно для себя смутился — столь грубым и нелепым вымыслом это выходило. — Похищенные Эльфы Моргота…

— Что же ты замолчал? — сурово спросил предводитель. — Коли твой язык сумел выговорить такое, что еще может помешать ему? Или твоя орка, не ведающая страха, чересчур грязна для столь красивых речей?

— Ты ошибаешься, предводитель. Я сбиваюсь оттого, что мне трудно найти верное слово, но я знаю, чего ищу. Когда я поцеловал ее…

— Что?! Тингрил резко выпрямился. Ему словно не хватило дыхания на более пространный вопрос, и это было страшней гнева.

— Когда я поцеловал ее, она обрадовалась, как ребенок, — сказал Нарендил, стараясь голосом не выдать тяжелой тревоги.

— Ты поцеловал орку? — снова спросил Тингрил — так целитель спрашивает, куда ты ранен. — Ты поцеловал эту, живущую в нечистотах? Почему ты это сделал?

— По своей воле.

— Из жалости? Я спрашиваю, ибо это важно, ответь мне.

— Не из жалости. Нет, мне и вправду жаль ее, но причина не в этом…

— Ты же не посмеешь сказать, что любишь ее!

Нарендил улыбнулся той самой улыбкой, которую терпеть не могли и друзья его, и враги. Рыжие волосы будто выцвели в отблесках огня.

— Я люблю ее, предводитель.

— Хорошо, — медленно произнес Тингрил. Он был спокоен и сумрачен. Только теперь Нарендил заметил, что у колен предводителя лежит меч, вынутый из ножен.

— Значит, эльф любит орку. Теперь я понимаю. И тебе не противно… не противен сам ее запах?

— Нет, предводитель.

— Пусть так. Но вот о чем ты забыл: орку твою преследуют другие орки. Они ее вынюхивают, поэтому она смывает запах. Вижу, что угадал, — я знаю их повадки. А знаешь ли ты, что она перестанет мыться, как только опасность минет? Молчишь, и прав, что молчишь. Слушай мои слова, я тебе не солгу. Что ты думаешь о вашей будущей жизни — когда вы с ней поселитесь вдвоем? О чем будут ваши речи? Она орка, бедный мой Нарендил, не обманывай себя. Она никогда не заговорит ни на одном из наших наречий, им это не дано, уж ты поверь мне. Вам не петь вместе. Потом ты узнаешь, что цветы ничем не отличаются для нее от травы, а трава — от голой земли: говорят, орк видит волчьими глазами. Ты еще не думал обо всем этом. Так подумай сейчас, пока не поздно.

Нарендил и в самом деле не думал об этом — падающий в пропасть не считает камней на обрыве. Теперь он внимал Тингрилу, запоминая гибельные препятствия, которые отныне надлежит преодолевать.

— Есть еще одно, Нарендил. Ты бессмертен, она — нет. Ты хочешь видеть ее старость? Тебе не страшно? Ты не Лучиэнь, она не Берен, — Тингрил жестоко усмехнулся, — ваша история не станет песней. Эльф и орка… Это гнусная прибаутка вроде тех, что орут во хмелю ее сородичи. Ваш союз не благословят Валар. За свое безумие ты заплатишь дорогую цену. Теперь ты понял?

Нарендил понял. Может показаться странным, что он забыл и об этом. Верно, перестав видеть в ней орку, он нечаянно даровал ей и бессмертие. Да, ему стало страшно. Тингрил был кругом прав. Но Хаштах дожидалась его, и он дал слово, и не время было размышлять о том, что эта девчонка может состариться.

— К чему твои речи, предводитель? — спросил он, снова улыбнувшись. — Благодарю тебя за предупреждения — они услышаны. Но пророчества не изменят того, что предначертано. Если мне суждено любить орку…

— Глупец, — только и сказал Тингрил, но слово было как оплеуха. — Правы эльфы, ты безумен и слеп. Знай же, то, что тебе суждено — если называть это судьбой — ни в чем не подобно любви. Не смотри так гневно. Скажи, приметил ли ты талисман, что висит на шее у твоей подружки? Что он изображает?

— Руку, — ответил Нарендил, не понимая, чего хочет от него предводитель. — Это рука по запястье, выточенная из белого камня и заключенная в золотую сетку. Искусная работа, и скорей эльфийская или человеческая, чем гномья. Должно быть, военная добыча, она, верно, украла… Но такая безделушка…

— Это не безделушка, глупец, — холодно прервал его Тингрил. — Вспомни хоть теперь, кого Проклятое Племя зовет Белой Рукой!

— О Элберет, — только и смог прошептать Нарендил. Этот удар был сильней предыдущего.

— Ты вспомнил, — удовлетворенно сказал Тингрил, глядя в его помертвевшее лицо.

— Курунир…

— Верно. Саруман из Ортханка. Маг, утративший цвет и посох. Тот, кто дал жизнь оркам с человеческой кровью, называвшим себя уруками. Они не боялись солнечного света, были преданы своему хозяину, как деды их не были преданы Черному, и на щитах несли знак Белой Руки. Ведь и твоя орка не боится солнца?

Нарендил молчал.

— Раньше я думал, — продолжал предводитель, — что уруки Ортханка — дети пленных женщин Людей от мордорских орков. Но сейчас я вижу, что могло быть иначе. Орка с таким талисманом могла получить власть над человеком… и даже над неразумным эльфом. Что скажешь теперь о своей судьбе, Нарендил?

— Этого не может быть, — сказал молодой эльф, из последних сил сдерживая отчаяние. — Она ненавидит уруков. Она провела некоторое время в их войске, но она не из них.

— А я не говорил, что она урука, — невозмутимо ответил Тингрил. — И облик ее, и повадки, точно, не совсем орочьи, но она малоросла и тоща… Да что тебе до ее племени? Она может и не ведать, в чем сила талисмана, от ее невежества этой силы не убавится. Прислушайся к себе. Вспомни, что случилось с тобой, когда ты впервые заговорил с ней?

— Что случилось со мной, — растерянно повторил Нарендил. — Мне стало весело. Будто зло, которым полна долина, начало отступать. Неужели это был… — Он умолк.

— Это был морок, Нариндол, — договорил за него Тингрил. — Зло отступает, чтобы снова напасть. Ты жаждал отдыха, торопился снять доспехи. Она воспользовалась твоей усталостью, чтобы навести чары. Счастье, что ты побрезговал тайным бегством. Теперь у тебя есть надежда. Чары будут развеяны. Слушай.

Поющего Тингрила никто бы не уподобил Человеку, самый голос его словно принадлежал кому-то из героев древности, словно пели звезды и черные скалы. Никогда прежде Нарендил не слышал этой песни, но тут же в нем проснулось давнее воспоминание. Яркое солнце в лесной траве, крошечные белые цветы под ногами, и знакомый голос: «…Они нападают в чаще и высасывают кровь…», и нельзя поднять глаза, чтобы не показать страха. То были черные дни, когда каждый спрашивал сам себя, удастся ли ныне отразить натиск, и ответа никто не знал… Теперь, как тогда, он заново прощался с чем-то, что, казалось, не могло его покинуть. Ужас и удивление превозмогали скорбь — так воин видит на земле руку, отсеченную клинком, и уж потом ощущает страшную боль в обрубке.