Елена Клещенко – Настоящая фантастика 2014 (страница 73)
– Ну…
– Ты мне без «ну»! Дальше. Я не знаю и знать не хочу, с какого кладбища вы сперли этот гранит…
– Это базальт, – вполголоса поправил Фин.
– Мне по хрен, Фигли, понимаешь?! И мне по хрен, из какого рассадника вы потырили саженцы! Но придут люди, которым это не будет по фиг, Лугзак! И они спросят! И как ты думаешь, у кого? А?
– Ну…
– Без «ну»! Короче, я ушел в администрацию парка, и чтоб через полчаса я этого цирка здесь не застал! Понятно?
Гза почесал затылок.
– Да понятно…
– Делай давай, – Харламов медленно побрел прочь, но через пять шагов остановился.
– И чтоб весь мусор был на месте! До последней пробки! Понял?
– Да понял я, понял!
– Все, давай.
Выждав, когда сержант выйдет из зоны слышимости, Азик детским стонущим голосом сказал:
– Жа-алко-о!
– Жалко у пчелки, – буркнул Гза. – Ладно, Азик, сворачивай все.
– Это вам – свернуть-развернуть. А мне – убить!
– А что делать? Что делать, брат?
Азик щелкнул пальцами левой руки и хлопнул себя по бедру правой.
Листья и лепестки осыпались. Трава пожухла. Смолкли птицы. Деревья задрожали, как от порыва ветра, и осели прахом и пеплом.
Фин как будто комкал незримую газету, брезгливо кривясь. Озеро становилось просто лужей, и в песок обращались колонны и плиты.
Гза просто махнул рукой, и пустырь завалило мусором.
– Снег вернуть будет непросто, – сказал он, ни к кому не обращаясь.
– Снег Харламов спишет, – фыркнул Фин. – Как расходный материал.
Толя смотрел на них растерянно и обиженно.
– Но вы… – голос его дрожал. – Вы ведь правда можете…
– Мы-то можем, – ответил Азик. – Не все хотят.
– Но…
– Как говорит сержант Харламов – без «но»! Фин, мы водки можем?
– А то! – браво сказал Фин. Он уже вполне оклемался и тоже слегка протрезвел.
– А хотим?
– Хотим! – Гза вытянулся во фрунт.
– Так сделаем?
– Сделаем!
– Вперед! Финли, самое время твой штоф откубаркнуть! О, стихи получились!
А пропустив Фина и Гзу к лавочке, Азик обернулся к ошеломленному, расстроенному Толе и почти неслышно сказал:
– Мы это можем. И все это могут.
Помолчал и добавил:
– Если точно знаешь, чего хотеть.
Юлиана Лебединская
Улыбайся, кто может
– Я не понимаю тебя! Ты… очень… странный…
На налобном экране моргал желтый смайлик с огромными глазами.
– Что же во мне странного? – молодой человек улыбнулся спутнице, старательно отгоняя зудящее: «А то сам не знаешь, «что»…».
– Ты… Зачем ты корчишься? И… Где твои эмоции?
На экранчике плясали, выпучив глаза, уже три желтые мордочки. Энтон снова улыбнулся.
– Хочешь, покажу?
Странный сон преследовал его уже третий месяц. Нет, не преследовал. Пожалуй, этот сон был единственным, что держит его в реальности. Хотя… Энтон уже и сам не понимал – что сон, что реальность. Знал только одно – где-то есть девушка. И она смеется…
– Сюда никого не пускают! Но я нашел лазейку. Смотри! – они замерли в сердце старого заповедника, у самого обрыва.
Там, сзади, за забором шумит Город, впереди, за туманом – раскинулся Пограничный Мир с его Дорогой Жизни, а здесь – шелестит трава, перекатываются зеленые волны, журчит позабытый всеми ручей. Если не оборачиваться, застыть на месте, забыть, откуда ты пришел, то можно поверить, что весь мир лег к твоим ногам зеленым покрывалом.
– Тебе нравится? В Городе такого не увидишь!
– Вау! Вау! Вау! – на налобнике замелькали смайлики – с широкой улыбкой, с поднятым кверху большим пальцем, с облачком из сердечек над восторженной рожицей. – Вау! А почему не пускают?
Энтон пожал плечами.
Говорят, заповедник опасен. Говорят, этот зеленый островок вообще не должен был появиться. Во всяком случае, никто не вносил его в планы Города. А он сам взял и возник. Откуда, когда, зачем – никто объяснить не сумел. Пытались вырубить деревья – они возвращались вновь. В итоге решили оставить. Только забором обнесли. Поначалу даже стража имелась. А потом плюнули – жители Города и без нее обходят это чудо природы десятой дорогой. А хранители Дороги и подавно сторонятся.
Энтон наткнулся на заповедник случайно. Долго бродил вокруг высокого деревянного забора, прислушиваясь к тихому шелесту, к странному шепоту. А потом нашел лазейку – в крохотный подкоп, словно оставленный молодым хрюнделем, человек, конечно, не пролезет, но зато благодаря ему удалось расшатать заборную доску.
– Смотри, попробуй так, – он подошел к девушке, столь не похожей на ту, из сна, прижал к себе, запустил пальцы в короткие черные волосы, нащупал на затылке застежку. – Попробуй без него!
– А-а-а! Ты что?!! Маньяк! – рванувшись, она покатилась по зеленому склону, замелькали на экранчике злые рожицы. – Псих! Больной!
Усталость наваливается в момент. Хочется зажмурить глаза и не открывать их никогда больше. Эти… лица. У всех – одно и то же. Застывшая маска, не выражающая ничего. И танцующие рожицы в придачу.
– У тебя эмоций нет! – девица по-крабьи пятилась к забору. – Я думала – твой налобник в ремонте, а у тебя его нет. Вообще! Ты корчишься постоянно! Ты – не подходи! Прочь!
Смайлы на экране налились кровью. Нарисованные глаза пылают ненавистью.
– Аликса, – его голос звучал так спокойно, что девушка притихла, замерла, даже огненный смайл перестал полыхать, застыл, нахмурив брови. – Ты была другой. Когда-то…
– Ты – маньяк! – девица, моргнув смайлом, бросилась в заборную щель.
«Эмоции», как изволила выразиться Аликса, у него были. Почти новый налобник с широким экраном, до пяти рож помещается. Родители подарили на совершеннолетие. Год назад, в один из дней просветления. Эн подарку обрадовался, о чем сразу же сообщил закрепленный на лбу экранчик. Другое дело, что похвастаться новинкой было некому… Большую часть времени Энтон проводил дома. Смотрел в окно на сверстников, добрая половина которых в десять лет уже переженилась. А к одиннадцати некоторые даже детенышем обзавелись.
Впрочем, тогда он мало что понимал – был не в себе. С пяти лет. Проблески случались, и на два-три дня – самых счастливых для родственников – Эн становился таким же, как все. Гулял – обязательно с мамой или няней, играл – преимущественно сам с собой, дети его все-таки сторонились, мигал смайлами… то есть эмоции выражал. А потом вдруг застывал неподвижно, отрешался от всего, превращался в вялую, бессвязно бубнящую куклу на три, четыре, пять месяцев.
Но в этот раз все иначе. Он увидел сон (
Родители радовались, доктор Клео говорил о чуде и отводил глаза – не забывал о последней странности Энтона. Парень наотрез отказывался использовать привычные для всех эмоции, вместо этого постоянно растягивал губы, поднимал брови, морщил лоб… Как будто… Он не смог закончить предложение. Не при Мароне – вернуть сына и узнать, что он при смерти? Попробуй, скажи это несчастной матери, которая от растерянности даже налобник забывает надеть, только платок теребит отчаянно. Клео и не сказал. Ответил, что затяжные корчи – последствие долгой болезни, которое со временем сойдет на нет. «Либо не сойдет…» – про себя добавил.